Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | -2- |


  ЖУРНАЛ СВЕТЛАНЫ МРОЧКОВСКОЙ-БАЛАШОВОЙ

Ленин–разлучник,или Колесо  Сансары
                                                           

                                                                                             Светлана Мрочковская-Балашова

Продолжение


Это гневное – с досады, с душевной сумятицы – «прощай» оказалось всамделешним прощанием.
Он больше не пытался искать с ней встреч. Странная история. Самое сокрушительное в ней – его легкость отказа.
Что же это? Быстротечное увлечение или наоборот – слишком серьезное отношение к жизни? Испугало, отвратило легкомыслие девочки, которую он собирался сделать своей женой? На их перепутьях – неожиданно подносимых им судьбой – они никогда не касались этой темы.

Той же зимой столкнулись в «Ленинке». Он – с большой стопкой только что полученных в столе заказов книг. Вызывающе просто одет. Белый, ручной вязки, свитер (такие в ту пору позволяли себе только дома!). На ногах валенки, как у случайно попавшего в столицу крестьянина. «Гений в валенках!» – усмехнулась Анна. Диковинная фигура на фоне чинных пепельно-черных мужских костюмов и непременных галстуков. Глаза в темной опушке ресниц – стылая синь. Возможно, от освещения – пегенький, сумеречный день. «От безразличия ко мне» – уничижено решила Анна. В них – ни капли радости от этой случайной встречи. Потрескавшиеся губы Ивана изрекали что-то будничное: реферат напечатали… одобрительные отзывы коллег… по-прежнему очень занят… к весне надо закончить диссертацию…
– А как ты? Как мама? Передавай ей привет, – и пошел в дальний угол читальни. И тут же уткнулся в своих марксистов–ленинистов.
В другом конце зала Анна читала свои, рекомендованные программой книги.

Они встретились еще раз в начале июня. Снова в сессию.
– Можешь меня поздравить. Защитился!
– Конечно, блестяще?
– А ты сомневалась? – та же, подкупившая её при первой встрече улыбка. Глаза сияют, волнуются. Ласково так глядят на нее. А Анна смотрит насмешливо: «Отряхнулся от зимней спячки».
– Ты сегодня очень красивая! Настоящая фея в этом белом платье и этой шляпке! Фея, давай погуляем.
Потащил ее по городу. По книжным лавкам. По музыкальным магазинам. Как будто и не расставались после того шатания по музеям.
– Моя жена! – кичился перед знакомыми продавщицами.
– Не забудь добавлять – в прошлой жизни! – съехидничала она.
Но, в сущности, не сопротивлялась. И даже охотно подыгрывала ему в этой по мгновенной прихоти затеянной игре. А в начале июля взяла и вышла замуж за Глеба. Через год взяла и родила сына. Но вот что удивительно – за все оставшиеся годы учения в университете ни разу не встретила Ивана. Хотя филфак и философский, где он преподавал философию, выходили в общий двор.

Судьба – дама строгая. Больше трех шансов не дает. Не сумел воспользоваться – ну что ж, стану злодейкой! В роли злодейки и разбросала их в разные стороны. Анна слышала, что Иван женился на девушке с её же факультета. Она успела развестись – вытерпеть Глеба больше трех лет не хватило сил. И снова выскочила замуж за поляка. Уехала в Польшу. Теперь муж в Московской дипломатической академии осваивал вторую, солидную – а как же! солидно-престижную! – профессию. Она работала в одной из столичных газет.

Муж – моченьки нет – прожужжал ей уши про своего преподавателя философии.
– Диалектический материализм – скучный предмет, правда? – сказал муж. – Очень скучный, – согласилась она. – А для нас самый интересный! – она сделала большие глаза. – Он превращает его в театр! Сам играет и нас, слушателей, заставляет играть. Подкидывает парадоксальные мысли. Начинаем спорить, оппонировать, опровергать.
– Прямо как на афинской агоре, – насмешливо сказала она. – Ораторы, философы изгаляются друг над другом. Клеймят. Бичуют.
– Вот-вот, нечто вроде этого.
– О чем же вы спорите? Наверное, убеждаете своего философа в незыблемости марксистско-ленинских устоев? – продолжала ехидничать Анна.
– Угадала. Он дает установку: светила нынешней западной философии восстали против марксистских авторитетов. Наша задача изобразить борьбу идей и направлений. Он берет на себя, скажем, роль Герберта Маркузе. И принимается доказывать – марксизм зашел в тупик. На поверку – дегуманизация труда. Рабочий человек превратился в автомат. Гегемон-пролетариат уступил арену аутсайдерам – радикальному студенчеству, интеллигенции.
– А вы, коммунисты из соцстран, конечно, забрасываете Маркузе каменьями? Пражская весна, волнения парижских студентов убедили в правоте Маркузе.
– Так это на Западе. Соцстраны это не затронуло.
– Чехословакия пока в их числе.
– Чехословакия – особый случай. Там мутят воду недобитые буржуи.
– Старо! Мы это уже проходили на заре советской власти. Для вас все свободомыслящие люди – недобитые буржуи! А Венгрия? А твоя же Польша? Там тоже недобитые бунтуют? Ну, ладно, не будем спорить! Прибереги силы для борьбы со своим философом. Вся западная философия восстала против марксизма. Вы бы лучше разобрались почему?
– Вот и разбираемся. Вчера он нам подбросил неотомиста Жака Маритена. Этот религиозный философ взахлеб кричит о моральном и социальном хаосе в современном обществе: «Безверие погубило человечество!» Для его спасения призывает к возврату средневекового миросозерцания.
– Могу себе представить, с каким бешенством ты опровергал Маритена! Ведь ты у нас воинствующий безбожник!
– Конечно же, какая мразь – призыв к средневековому мракобесию!
– Бедный ваш режиссер! Нелегко поставить спектакль с такими оголтелыми защитниками коммунизма!
– Напротив! Конфликт – изюминка постановки!
– Любопытно, как относится ко всему этому ваше академическое начальство?
– Смотрит сквозь пальцы. Дескать, пускай тешит иностранцев.
– Видимостью советской демократии? Наверху, наверное, не столь благосклонно смотрят на чудачества вашего философа. Называют, как и положено, буржуазной пропагандой.
Автократы, в самом деле, насторожились. Чрезмерно раздражались заигрываньем академического оригинала с иностранными студентами. Наверху прекрасно были осведомлены и о его домашних застольях с ними. С пирогами и чаепитием. Но до поры терпели.

Как-то муж сказал:
– Наш философ собирает у себя поляков из академии. Приглашает с женами. Пойдешь?
– Не хочется. Ступай сам.
– Но Кулинаров обидится.
– Кулинаров?! Философ? Постой–постой, как его имя?
– Иван Георгиевич.
– Бог ты мой! Да я его знаю! Так, значит, это про него ты рассказывал! «Ну конечно же он! – она не на шутку взволновалась. – Мой скороспелый жених…. Другого такого просто не может быть!»
– Я тебе и раньше называл его фамилию.
– Неужели? Мимо ушей пропустила.

На другой день Анна отправилась в парикмахерскую обрезать свои длинные волосы. Подстриглась под мальчика. Эта прическа очень пикантно меняла лицо.
«Устрою небольшой маскарад. Авось, не узнает! Хотя бы в первый миг. Ведь столько лет прошло! – она прикинула: – Пятнадцать! Тогда я была птенцом. Тоненькой. Робкой. Ясноглазой. Так называл меня он. Да еще волочившийся за мной поэт-старшекурсник: «Чуть поболее ребенка, без чудес косметик, ясноглазая девчонка, цветик–самоцветик…». Теперь называют по-другому – светской львицей. Ясноглазость давно сменилась недоверчивым прищуром…
Анна представляла, как будет дурачить его. Намекнет на ту историю. Он удивится: откуда ей это известно? Она рассмеется и продолжит дурачить. А он будет всматриваться в нее, пытаться вспомнить. Насладившись игрой, она, наконец, скажет: – Ну, здравствуй, Иван, это я, та самая Анна! С которой ты катался на коньках. И чуть было не женился на мне… во второй раз!

Они долго искали его дом, в котором она так и не успела побывать. Станислав, видать, неправильно записал адрес. На полуснесенной, перестроенной Калужской вообще не было дома под таким номером. Тарусы на колесах! Куда исчез дом?! Анна не сдавалась – не напрасно же напялила на себя этот голубой брючный костюм из «Березки»?! Он очень аппетитно подчеркивал ее округлившиеся формы. «Пусть полюбуется! Тощая девочка превратилась в прекрасного лебедя!» – хохотнула она. И решительно поволокла мужа в ближайшее отделение милиции. Скучающий милиционер навел справку: – Ваш знакомый живет на номере три. Номер один давно уже снесли. – А я думала, Тарусы на колесах! – сказала Анна. – Что, что? – не понял милиционер.

Жестоко опоздали – почти на два часа. Открыл он сам и сразу же закричал. Ну да, так радостно закричал: – Анна? Вот так сюрприз! – Вот так разыграла! – ругнула она себя. – Ты что – замужем за Станиславом?! И он целый год молчал!
Посиделки были в разгаре. Хозяин представил жену – милая, с добрыми усталыми глазами. Молодую свояченицу – актрису ведущего московского театра. Сестры похожи друг на друга. Только у одной неброская русская красота. А другая – сногсшибательная красавица. «Дама для интерьера» – ехидно подумала Анна. Нет, не по злобе, не из зависти. Просто красотка была вроде бы как не к месту. За столом сидели и дети – сын Федор и дочка Ксения. Простые русские – царьборисовские! – имена. Простой быт. Самовар с пирогами на крытом клеенкой столе. На нем совершались чаепития и писались по ночам диссертации. Стеллажи из струганных некрашеных досок с книгами. Единственный атрибут роскоши – пианино. Теперь на нем учились играть дети. Никаких излишеств, никакого намека на мещанский уют. Тут-то Анна и позавидовала: «Вот так надо жить, без всякого барахла. Одним только духом!». Она только в мечтах так хотела. А в жизни – не умела, не могла и уже не хотела так. Иван был одет в косоворотку (она сразу вспомнила отца – на нескольких, чудом уцелевшим после его ареста фотографиях он был изображен в такой же русской рубашке). На ногах – сапоги. «Это уж слишком»!

Анна заставила его вспоминать. Как и собиралась, – о катке, о походе в Третьяковку. О маминых пельменях и Шопене. Но ни слова о разлучившем их Ленине. Эта тема – была для них табу. Разговор переключился на театр. Заспорили о пьесе Бернарда Шоу «Дом, где разбиваются сердца».
– Шоу без зазрения совести подражает в ней Чехову! – сказала свояченица.
– Не совсем точно! – возразил Иван. Спросите Федора. Он у нас большой театральный авторитет!
– Спорить не о чем! – прорезающимся баском изрек 13-летний мальчик. – Бернард Шоу, предвидя обвинения, пояснил в подзаголовке: «английская фантазия на русские темы». Интерес к Чехову во всем мире объясняется именно тем, что проблемы чеховских пьес – интернациональны, – Иван аж покраснел от удовольствия. – И если Шоу,– продолжал Федя, – подобно Чехову, провозглашает спасение от пустоты жизни в труде, это показывает: английское общество подвержено тем же недугам, что и русское в предреволюционную пору. Но социалист Шоу был большим эстетом. Подобное, как вы, тетя, говорите, подражание – скорее проба пера в чеховском стиле. Шоу, поигрывая, насмехается над критиками: «Чехов велик? Смотрите, как просто написать под Чехова!»
– Браво! – разом закричали поляки. – У вас гениальный сын!
– Пожалуй, даже гениальнее папы!
– Так и должно быть! – улыбаясь, сказал папа. – Мы хотим видеть в своих детях не только продолжение себя. Главное – чтобы они превзошли нас! В этом смысл человеческого прогресса!

Анна подумала: – А ведь Федя мог быть моим сыном! – и тут же укорила себя – неуместное сожаление»! И стряхнула его, и улыбнулась, и совсем спокойно спросила Ивана:
– Почему ты так затянул с докторской диссертацией?
– Нельзя одновременно писать две! Пусть сначала защитится Надежда. Я помогаю ей. Она, бедняжка, разрывается между преподаванием в университете, домом, детьми и диссертацией. Почему бы и тебе не заняться наукой?
– Ну, куда мне! Хватает работы в редакции! У меня тоже дом, семья, двое детей. К тому же, – лукаво добавила Анна, – нет такого помощника.
– Пусть Станислав засядет за диссертацию. Я ему уже несколько раз предлагал тему. Стану его научным руководителем.
– Нет, уж увольте! – запротестовал Станислав. – Мозги не те!
– Это вы зря! Зря, я вам говорю. У вас в Польше есть очень интересный философ – Лешек Колаковский. Вошли бы в его группу. Проблем в философии – хоть отбавляй. Марксизм–ленинизм перевернул науку на голову. Ее еще долго придется возвращать на круги своя. «Ага! – усмехнулась Аннина душа. – Вот как ты теперь заговорил! Прозрел, значит?! Ведь из-за этого проклятого ленинизма мы и расстались»!
– Кстати, Анна, не могла бы ты помочь Наде кое-что перевести из книги Колаковского «Беседы с дьяволом»? Ей нужно для диссертации. Вот и спасибушки.

Анна выкраивала минуты. Забегала к Кулинаровым. Переводила Надежде избранные места из Колаковского. Однажды Иван пригласил ее на свою лекцию в Малом театре. Обязательные политзанятия для артистов театральное руководство заменило просветительскими беседами по философии. Поменялись местами – корифеи Малого сидели в зале, а на сцене он – чародей Кулинаров. Это было замечательное представление. Знаменитости – в роли зрителей! Гоголева, Царев, Бабочкин, Ильинский – разве всех перечислишь! И новое поколение звезд – Самойлов, Нифонтова, Быстрицкая. Блистательные, сиятельные, кумиры, корифеи! Все разом, все рядом! Глаза у них горят от наслаждения. Руки зудят от восторга, складываются в ладошки и хлопают – громко, часто – хлопают своему собрату. Да, он – артист! Кажется, только сейчас поняла это Анна. Он лицедействовал ничуть не хуже профессионалов. Так, может, он и в жизни играл?! И то – далекое, захватившее, ошеломившее Анну чувство было мгновенным экспромтом еще начинающего артиста?! Нет, нет! Чудовищная мысль! Кыш! Кыш! – отогнала эту мысль.
А потом в фойе театра он принимал восторги, пожимания рук (только цветов не хватало!) от великих – великому. Он попросил Анну подождать его. И специально для неё сыграл еще одну сценку флирта с молоденькой, очень хорошенькой артисткой. Нарочито громко, чтоб слышала Анна, договаривался с ней о свидании. А она равнодушно наблюдала и думала, как хорошо, что судьба развела их…

В августе у Анны умер ребенок. Ее со Станиславом сын. Внезапно, неожиданно, от редкого заболевания сердца. А в декабре она отмечала свой день рождения. Не из черствости. Не от легкомыслия. От невыносимой, безысходной тоски. По ночам она не спала. Стала закрываться на ключ от домашних. Именно это испугало ее маму–врача. Телефон перегрелся – мама советовалась со своими сестрами – тоже врачами, консультировалась с неврологами. Анна не обращала внимания – «мышиная возня, пусть мышки шебаршат, большое дело»! Но она напрасно не обращала внимания – дело кончилось неврологическим диспансером. То бишь дурдомом полузакрытого типа. «Дурдом так дурдом»! – Анна не сопротивлялась. Так даже лучше – подальше от назойливого внимания родных, от этого раздирающего душу всеобщего уныния. Так что получалось – отмечали не день рождения, а ее уход в неизвестность… Знала – психиатры не выпускают из лап свои жертвы.

В магазине «Варна» купили два ящика болгарского вина. В «Березке» – дюжину бутылок «Столичной» и всяческой снеди. Позвала друзей, коллег по работе. Орава человек в двадцать. Пригласила и Ивана с женой. Он пришел сам. У Надежды – вечерний семинар в университете. Анна в длинном платье серебристо–серым призраком бродила из комнаты в комнату. От танцующих к болтающим. Иван в столовой углубился в долгий разговор с матерью Анны.
– Анна, можно с тобой поговорить? – это уже после разведывательной беседы с мамой.
– Отчего же нет! – и озарила наигранной улыбкой.
– Я поражен… Какой-то Содом и Гоморра! Нельзя так?
– Как это «так»?
– С этой рекой вина. С этими алкоголиками. Ведь день рождения – семейный праздник. Его отмечают с родными… с самыми близкими.
– А разве есть такие?
– Как тебе не стыдно! – У тебя остался еще один сын… Мама. Она так страдает. Рассказывая о тебе, плакала… Наконец, Станислав… Ну понимаю – открыть бутылочку шампанского… Посидеть за чаем с тортом… Поговорить с милыми душевными друзьями…
– Пофилософствовать, да? Поговорить о планах на будущее? О диссертациях? Вспомнить молодость?
– Не ехидничай! Опомнись! Разве можно так жить?!
– Как видишь, можно. Я еще не умерла. Теплюсь.
– Да, конечно… Такое несчастье! Но нельзя сдаваться. Надо бороться! Продолжать жизнь!
– Вот-вот, я и борюсь. По-своему. С помощью «душевных друзей»… Видишь, как их много! Они тебе не нравятся? Правильно, что не нравятся. Мне тоже.
– Тогда зачем же их собрала?
– Сложный вопрос!.. Чтобы забыться в этом, как ты выразился, Содоме и Гоморре, – и со смешком, в ответ на рвущееся из его глаз сочувствие: – Все было бы по–иному, если бы не твой Ленин–разлучник!

Взяла вот и ляпнула! Нарушив табу и осточертевшую деликатность. Иван покраснел (ах, эта его странная манера неожиданно покрываться красными пятнами!). И сразу же заторопился домой.
– Разгони ты их всех! – шепнул ей тихо. – Помни, что я тебе сказал. Подумай!
– Подумаю, обязательно подумаю. На досуге в психушке!
На другое утро в последний раз услышала его голос:
– Я не оставил у тебя перчатки? Нет? Наверное, оборонил по дороге. Шел от вас пешком.
– Пешком? От нас?! (ее родители давно уже купили кооператив в Черемушках). Так ведь это километров десять! В такой мороз!
– Мороз? Я не почувствовал его, раз не вспомнил о перчатках. Был так потрясен. Не спал всю ночь. Прости меня... Я дурак! – помолчал, а потом решительно: – Ведь тогда я тебя любил. Очень любил. Прости…
– Прощай, Пущин! Теперь уже на долгие века...
И усмехнувшись, добавила: –
На следующем витке Колеса Сансары
...                                                                                                           

 

 

Реинкарнация. Фотоэтюд Игоря Сулковского.*

 

* Источник: Игорь Сулковский. Фейсбук

1 | -2- |
© 2005-2012 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.