Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | 3 | 4 | -5- | 6 | 7
 
 
ЖУРНАЛ СВЕТЛАНЫ МРОЧКОВСКОЙ-БАЛАШОВОЙ


Как  наши дедушки и бабушки любили
или
Жизнь, расплёсканная в письмах 
 

Письмо в больницу. 15 января 1971.
     Надюшка, родная моя! Сейчас уже без 15 одиннадцать, а я все сижу на работе, и ни минутки не было, чтобы тебе написать. Совсем выжат, голова – котёл, но все это чепуха. Я сейчас весь такой переполненный, все так хорошо, и в то же время как будто боюсь чего-то. Словно несу что-то очень тонкое и хрупкое и страшно разбить. Вот прочитал еще раз твое письмо. Ты в чем-то права, даже очень права на мой счет, но в чем-то нет. Верно, я плохо чувствую огромную важность того, что называют мелочами. Очень, очень много меня упрекали в жизни за невнимание к ним (мелочам), а через них – к другим людям. Но это не эгоизм, Надюшкин, совсем нет. Просто я очень часто, что называется, витаю в облаках, рассеян, плохо слушаю, что-то забываю, сосредоточиваюсь в себе. И эта забывчивость, или рассеянность, или невнимание, касается не только заботы о других людях, но и о моих же собственных делах и интересах. Это, конечно, большой недостаток, даже очень большой, но ведь поправимый, правда? Он, бесспорно, будет еще сказываться, как бы я ни старался, и ты, пожалуйста, я прошу, не считай излишним сказать мне, если что не так. И не принимай мою рассеянность (или как там это назвать) за нечто худшее, чем она есть на самом деле.
     Ты еще пишешь, что я эгоист, что высоко ценю собственную заботу о людях и что она не всегда бескорыстна, с расчетом на признательность. Здесь, Надюш ты мой, должен возразить тебе. Если бы я действительно был таким, разве ты могла бы чувствовать, что я тебе нужен, что я тебе родной?
     Все это ты выплеснула по поводу моих стараний найти дом. Да, я искал его небескорыстно, а корысть-то в том, что я хочу, очень хочу быть с тобой. Неужели ты не понимаешь, как это несправедливо? Да нет, не может быть, ты, конечно же, понимаешь! Вот смотри, что получается. Мы решили, что после твоего выхода из больницы поживем вместе, худо-бедно месяц (ибо у меня нет отпуска). Ведь решили? Я на седьмом небе и кидаюсь на поиски хаты. Наконец нашел и с радостью сообщаю тебе об этом. А ты: «Постарайся не думать, что делаешь мне или вообще людям добро, и все станет на свое место». Это очень, очень правильно! Левая рука не должна знать, что делает правая! Но здесь-то иное! Только радость, искренняя, чистая, что сбывается моя мечта! Никакой гордости за успешные усилия, никакой мысли о благодарности за них!
     Я понимаю, тебе опять плохо и одиноко. В таком состоянии ты не можешь отважиться на жизнь со мной. Для начала хотя бы месяц, один только месяц! А там будет видно. Но тебе хочется побыть одной. Хочется, как ты сказала, все обдумать на спокойствии. Обдумать решенное? Значит, снова отдалилась от меня, снова сомневаешься во мне – вот от этого мне горько и больно!
Любое твое обвинение, упрек или отчуждение очень на меня действуют, я сразу же хуже делаюсь в собственных глазах. Надо, чтобы ты это знала, Надюшка, родная моя, – на меня вообще всякие обиды, недовольства и упреки крайне болезненно действуют, подавляют очень. Люди от этого обычно защищаются обидой же, контрупреком, а я как-то не умею обижаться и все обращаю на себя. Это моя главная слабость, самое уязвимое место. Подобное всем людям свойственно, но у меня острее, чем у многих. В прежней семье теща считала меня (да и продолжает считать) бог знает чем. Всячески это подчеркивала, и я действительно становился хуже, чем мог бы быть. Не знаю, как я это выдержал столько лет. Теперь вот вспоминаю и удивляюсь. Это, может быть, незаметно, потому что я очень скрываю, но у меня внутри много больного и пораненного. Я ведь тебе еще многого не рассказывал, да и не надо, наверное. Все поймется без слов, только бы мы были близкими, родными, вот как сегодня. И еще я очень прошу тебя, Надюшкин, не спеши меня доделывать до того идеала, который тебе нужен, не форсируй это, не нажимай на меня, ладно? Иногда лучше требовать меньшего – тем большего добьешься. Ведь ты это понимаешь, правда? Ты только не сердись, но мне иногда кажется, что ты и любить-то меня хочешь потому, что я ближе всех к тому человеку, который тебе нужен. Который тебе нужен? А разве людей любят за это? Помнишь, как Наташа Ростова в отчаянии кричала, когда графиня поносила Анатоля Курагина: «Он лучше вас всех!»? Наташа любила, и это совсем не было ослеплением. Раз любила, значит, даже в пустопорожнем Анатоле было что-то истинно человеческое, а любовь увидела то, чего не видели другие. Любовь совсем не слепа! Она, наоборот, все видит в истинном свете, а слеп-то как раз здравый смысл! Любовь видит в человеке все лучшее – в этом ее сила и в этом же – слабость. И ведь если по правде говорить, я, может быть, и лучше других людей, которых ты встречала, но в то же время в чем-то и весьма существенном я совсем не тот человек, который тебе нужен…
     Но в том-то и дело, что мы воображаем, будто бы знаем, каков наш идеал. В реальной жизни его просто не существует. Любовь сама его творит, сама устремляет к нему двух людей. И ее в этом не могут заменить ни опыт, ни рассуждения, ни даже чутье…
     Я прекрасно знаю, что мне будет с тобой очень трудно, что, может, я даже не всегда с этим «трудно» сумею справиться. И даже больше тебе скажу – боюсь иногда. Боюсь, что не сумею уничтожить причины твоих отчуждений, что не сумею с чем-то примириться и сам. Боюсь чисто житейских сложностей, собственной лени, необходимости приспосабливаться к новым людям. Боюсь за судьбу своих дочерей, за жену, которая остается одна. Боюсь… Но я знаю, что никакая другая, «легкая» или «правильная» жизнь не будет действительно правильной и полной, кроме жизни с тобой. Пусть она будет невероятно трудной (что совсем не обязательно). Пусть она даже не удастся, развалится (все может статься), но другой жизни я не хочу. Я не стремлюсь ни к каким идеалам, не надеюсь ни на что. Знаю, что ты можешь уйти от меня (а то и вовсе не прийти), но ничего другого все равно не хочу.
     Если бы ты знала, как мне тоскливо без тебя, и как это ужасно, что ты подозреваешь меня в несуществующих грехах (еще какую-то меркантильность выдумала – уж это-то как тебе в голову пришло?). И как хорошо, когда ты все понимаешь, когда ты со мной, близко-близко, когда не надо ничего от тебя прятать и когда ты ничего не прячешь, когда в тебе нет ни уголочка, чужого мне, а ты вся моя – вся, вся. Я тебя растоплю, ни льдиночки не останется, только ты не бойся меня хорошая моя, родная!

Из больницы. 16 января 71.
Ты прав – не буду отрицать. Я очень хочу любить тебя. Из всех встреченных мной до сих пор людей, ты ближе всего к тому человеку, который мне нужен. Иногда мне кажется, что я очень люблю тебя. Иногда совсем не люблю. Порой равнодушна. Но все эти нюансы моего состояния вызваны тобой. После лыжной прогулки втроем и после твоего предложения снять хату, я оттаяла, разнежилась и вновь поверила. Потом твой телефонный звонок, потом встреча – и душа ушла в пятки! От страха, что все мое чувство – выдумка! Что направлено на того, которого нет и не может быть. Да, меня пугает твоя меркантильность. Я боюсь, что она может стать причиной ссор между нами из-за денег (я уже прошла через это и ушла, в том числе и от этого!). Весь мой юмор не помог мне переварить твою фразу: «Я внес аванс за дом, а ты потом его вернешь мне». Ты же знаешь мою щепетильность, я, конечно, сама бы сделала это и даже бы заставила взять деньги, ежели бы отказывался. Но меня испугало это деление на «твое» и «мое»… Я добросовестно, изо всех сил старалась понять, объяснить и простить твою прижимистость – дескать, маленькая зарплата, дети, которым надо помогать. Мне от тебя ничего не нужно, ничего. Лишь малюсенькие знаки внимания, которые стоят пустяки, но дарят несказанную радость. Одна розочка или красная гвоздичка – ко дню рождения, к Новому году. И сразу счастье – это от него, любимого, заботливого, внимательного! Все эти пустячки связаны с душевной щедростью. А ее нельзя выразить в материальном эквиваленте. Она или есть в человеке или нет. Вот ведь в чем дело! Любовь к людям вообще, о которой ты мне часто твердишь, выражается не в абстрактном, безличном благодушии, а именно в этой душевной щедрости, которой хочется поделиться с заслуживающим ее человеком, т.е. с тем, в ком есть душа, кто оценит ее и откликнется на нее.
     Тебя испугал мой долг, который я должна вернуть Эрнсту Неизвестному за памятник. Неужели ты думаешь, что я хочу переложить его на тебя!? До лета я заработаю деньги и верну ему. Я не из тех женщин, которые могут принимать от любовников деньги, машины, драгоценности или усадьбы, наподобие той, что Зингер подарил своей возлюбленной и в которой теперь разгуливают психи… Не знаю, что будет дальше. Может, я отойду (ведь я отходчива). Но сейчас я в шоке…

18 января 71.
     Я приезжал к тебе, но уже не застал тебя в парке. Я бродил по территории минут двадцать, до гонга к ужину. Ты опять не позвонила – я волнуюсь. Если не трудно, оставь мне записку на проходной. Завтра постараюсь прийти, но если не выйдет, хоть возьму записочку. Мы с тобой не виделись целых два дня, это очень долго, и я боюсь что ты меня стала забывать. Вот сегодня я пришел, а ты не почувствовала… Меня очень тревожит, не стало ли тебе хуже после лыж. Ты ведь еще на инсулине. Попроси свою приятельницу, если сама не сможешь, позвонить мне на работу. Ее звонок будет для меня знаком, что ты расхворалась, и я тогда буду писать тебе письма и приходить на проходную за ответом. Но лучше не болей! Кончаю, чернила замерзают. Не грусти. Твой Егоруш.

19 января 71.
     Предлагаю – упроси администрацию, чтобы тебя отпустили в воскресенье на весь день. Я бронирую теплую хату где-нибудь в Ильинском или Опалихе, обеспечиваю шашлык, печеную картошку и все, чего душа пожелает, вплоть до погоды (для этого есть средства, надо только очень захотеть!) – и мы едем! Мы – это Вася, ты и я. Триумвират единомышленников – это сила. И все могло бы очень славно получиться, но только ты мне как-нибудь дай знать, хотя бы в четверг, чтобы я все успел подготовить. Не дозвонишься, оставь записку на проходной, а я в четверг после работы заеду за ней.
     Я думаю, Вася не осуждает нас – ведь правда? Потому что ты рассказами обо мне и о нас, дала ему правильное представление обо всем. И тем не менее то положение, в котором он сейчас оказался, кажется мне каким-то ложным. Не по отношению к тебе или ко мне, а по отношению к бабушке и дедушке. Ведь если им не надо знать, что я к тебе прихожу, то должны быть какие-то причины. Как он их себе объясняет? Специально с ним об этом говорить, мне кажется, тоже не нужно. Я уверен, что он все хорошо и правильно понимает. Может лучше пока не встречаться втроем? Но принимать такое решение было бы очень грустно. Втроем – как хорошо! Одним словом, напиши мне, что ты обо всем этом думаешь.
     А прогулка по парку была чудесной. Послушайте, уважаемая мама! Просто неприлично быть такой молодой! Где ваша солидность, где строгость, где спокойная непререкаемость? У вас в глазах счастье и гордость, а долговязый сынище в вас влюблен и смущается от этого, и вы тоже в него влюблены, ведь правда? Он у вас очень хороший – такой наивный упрямец, немного балованный, но совсем не эгоист; застенчив, но совсем не замкнут, не затаен и не скован. Он вас слушает и слушается, но совсем не потому, что вы для него авторитет (у него свои взгляды, и он с вами очень даже поспорит, а если уступит, так только из великодушия). А потому слушается, что любит. Да и разве же можно не любить такую маму – такую милую и вовсе не строгую, маму-девочку с пушистой шапке?! Разве же можно ей не уступить, когда она так волнуется по поводу этого геофака? (А все-таки геофак – это вещь!)… Знаешь, Вася оказался наивнее, чем я ожидал. Мне представлялось, что он взрослее. Возможно, впечатление это ошибочно, ведь у меня было слишком мало времени, чтобы все правильно увидеть. И все-таки мне показалось, что в отношении к своему будущему и вообще к жизни он не столь самостоятелен и серьезен, как было бы нужно. У него пока нет стержня. И мужественности маловато. И подростковое упрямство еще осталось. На тебя он очень похож. До того, что в нем даже есть, по-моему, какая-то женственность. Говоришь, неправильная речь? Но зато она у него естественная. Он не складывает фразу в уме прежде чем сказать, а прямо сразу говорит. Он очень естественный мальчик. Ни позы, ни актерства, ни желания себя показать – ничего этого нет. И интонации очень твои, так же растягивает гласные: «Ну, му–ама!». Только чище. У нас у всех с возрастом интонации портятся – окрепнув и определившись, перестают быть зеркалом души. Мы слишком уж начинаем ими владеть и владеем ими бессознательно, уже по привычке…
     За сим нахально подпишусь : ваш пу-апа.

31 января71.
     Значит, головомойка пошла на пользу? Ты становишься все трогательнее. Если бы ты знал, как это приятно. Все мы женщины (уж так нас Бог создал!) таем от внимания. Да и вы, мужчины, не лишены этого грешка. Тебе ведь приятно, что я вяжу тебе свитер, а мне вдвойне приятно, что ты будешь носить вещь, связанную моими руками. Твоим цветам завидовали не только женщины из нашего отделения, палаты, но и мужчины, пока я их несла в корпус. Сейчас  они перед мной – гвоздика полураспустилась, а бутоны тюльпанов  набухли. Признайся, разве тебя не радует доставленное мне удовольствие? Грибы отличные – правда,  сегодня я благоухаю луком и чесноком. Вчера в лесу мне было очень хорошо с вами, двумя мне близкими людьми – Васей и тобой. Хотелось бы, чтобы так продолжалось всегда. Я ужасно огорчаюсь, когда на меня находят приступы равнодушия.
     Меня радует, что ты сам всё устраиваешь. Это очень по-мужски! Верю, что всё  получится замечательно. Что ж, на худой конец, можно снять и однокомнатную квартиру, а потом, встав на ноги, подумать и о расширении жилплощади. Очень надеюсь, что ничего не расстроится. Но лучше не зарекаться.
     Если удастся, летом, после того как Вася сдаст экзамены в институт, недели на две укатим в какую-нибудь глушь с палаткой, с кострами, рыбной ловлей. Хочу в Вологду или Киржач или Ярославль, а можно в Хохлому или Мезень. Вишь, как размахнулась, как размечталась. А еще хочу попросить тебя вот о чем – позвони как-нибудь Васе (ты же видел вчера, как благотворно влияешь на него) и пригласи его в субботу в Третьяковку или Пушкинский музей. И подспудно, между прочим, постарайся заинтересовать его каким-нибудь художником. Хотя бы тем же, моим любимым, Рублевым. Ты ведь видел фильм о нем и так прекрасно изложил мне свои впечатления. Вот так же расскажи о нем и Васе.
     А в воскресенье, если будет снежно, пойдем втроем на лыжах. Егоруш, извини меня, ведь у тебя свои дети, и их тоже надо воспитывать. Сейчас, когда пишу тебе, чувствую тебя таким близким, таким родным. Прошу – не обращай на меня особого внимания, когда я в плохом настроении. Видишь, это проходит. И не будь твердолобо упрямым. Иметь свое мнение – превосходно, но если оно расходится с мнением близкого тебе человека, наверное, можно его пересмотреть или прийти к общему. Я рада за тебя, что ты сейчас счастлив. Спи спокойно.


                                                  
Продолжение следует

 
 
 
 
 
 
1 | 2 | 3 | 4 | -5- | 6