Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | -3- | 4 | 5 | 6

ЖУРНАЛ СВЕТЛАНЫ МРОЧКОВСКОЙ-БАЛАШОВОЙ


Как  наши дедушки и бабушки любили
или
Жизнь, расплёсканная в письмах 

                                                                               
                                                                                                                                          

                                             От автора сайта
Не удивляйся, Читатель, двадцатилетнему разрыву в переписке. Она продолжалась все эти годы, отделяющие предыдущие письма от нижеследующих. Но не может быть опубликованной. Не по моей суровой  редакторской воле или нежеланию авторов предавать её гласности. Причина этой временнóй дыры совсем банальна. О ней очень сдержанный комментарий  самой Надежды:
Письма этого периода случайно попали в руки моего мужа. Он прочитал их, рассвирепел и уничтожил. В тот момент я осязаемо   почувствовала, как из меня вынули душу, а вместе с ней и две трети моей жизни... Но кое-какие письма, затерявшиеся среди другой переписки, уцелели..."

 

Двадцать лет спустя

Страничка из дневника.
17 декабря 1985.
        Вернулась из Москвы. Вместе с моими письмами, которые он вернул мне, – огромная пачка «срезов души» за 30 лет. «Мне негде их хранить, – сказал он. – Дома – небезопасно, жена может обнаружить. Это будет травмой для нее. Я должен щадить ее». Проглотила и это. А что другое остается? Но все это ерунда. Ведь осталось самое драгоценное – неистребимое чувство. Счастье общения. В письмах и в короткие миги встреч. Виделись всего полтора часа – просветление духа, обжигающие импульсы, нежность, желание и боязнь дотронуться. И кокетство. И неуемное сияние глаз-душ. И потребность говорить, говорить, общаться – без конца. Судьбина! Ах, какой могла бы быть жизнь! Какими были бы дети!  Но они не от него. От другого. А наши – где-то в будущем. В 25 веке? Не могу понять – жизнь с ним будет или уже была?

20 декабря 1985.
     Здравствуй, здравствуй, здравствуй! Ты всегда и во всем неожиданна. То есть письма я, конечно, ждал. Но не такого. Ты очень, очень ошибаешься полагая, что отдавая тебе письма, я их, якобы, «сдал в архив за ненадобностью». Глупо. И обидно. Потому что несправедливо. Ну, да Бог с тобой. А вообще-то – хватит меня воспитывать. Я уже большой.
                                              Не тащи меня из ямы,
                                              Я противный, я упрямый!
                                              Чем попасться в эту сеть,
                                              Лучше буду в этой самой…
                                              Но зато уж сам-сусамый
                                              Кверху задницей висеть.
     Вот так. А твой рассказ о «Христе и Антихристе» Мережковского меня очень заинтересовал. Боюсь только, что трудно будет воспользоваться твоими советами, так как эти книги за просто так вряд ли выдаются. Попробую найти «ходы», но в любом случае буду тебе очень благодарен, если сумеешь что-нибудь привезти.
     Зря ты перестала писать книгу. У тебя получается очень интересно. Неподдельно – вот главное! Сколько поддельной литературы… У меня об этом так:
                                             Налганы горы дерьма графомании,
                                             Вмерзли помои в оплывы речей…
                                             Только бы ты никогда не обманывал,
                                             Экологически чистый ручей!
И еще:
                                             В поэтической заразе,
                                             Сложно–ложно–корневой,
                                             О своем своеобразье
                                             Не пекись, пока живой!

     Ты писала, не думая об отделке, о стиле, о «лице». И, может быть, это-то как раз и хорошо. Вот только в тебе нет систематичности. Есть «настроения». Если бы я умел, я бы тебе внушил такое настроение, такую жажду, что ты бы стала, как Пушкин в Болдинскую осень...
     Мне ли все это говорить? Сам-то со своей, стыдно сказать, пиесой, сижу в глубокой луже. Ни с места. Это не импотенция. Наоборот. Мои, так сказать, поэтические чресла иногда такой наливаются тяжестью, что никакого терпежу. Но для стихов, как и для любви, необходимо уединение. И полная свобода. И, наконец, просто время. Самое простое, банальное, которое состоит из часов и складывается в жизнь. А его нет.
Спасибо тебе за письмо! Пиши, хоть изредка.

Страничка из дневника.
25 января 1986.
     Ах, Егоруш! Всю жизнь расплачиваюсь за то, что предала тебя. Вот уже почти 30 лет. Все правильно: нет большего греха, чем предать любовь. За грехи полагается искупление. Я и искупаю муками, потерями, неосуществлением предначертанного. Другой выход – не жить. Сама ничего не могу. Слаба я. Беспомощна. Неорганизованна. И не верю в себя. И вообще черти что! Только письма твои – единственный свет в окошке. Только они и поддерживают.

Письмо Егора – 5 марта 1986.
     Новости у меня грустные. Работа мне надоела. В должности понизили. В печати обругали. Но настроение все равно весеннее – о–го–го! (почти и–го–го). Запойно хожу на лыжах, упиваюсь озоном, бéгом, солнцем. Горланю на весь лес любимые арии («О–о, Коломбина, я твой верный, нежный Арлеки–и–и–н!), вводя в трепет встречных старух (на лыжах в основном ходят пенсионеры и одинокие матрёны, реже мужики-лесовики,  вроде меня, а молодых совсем мало). Стихи сейчас что-то плохо идут. Наверное, несмотря на физическую бодрость, сказывается кислое настроение от мелких неприятностей. Поэтому вот тебе весеннее прошлогоднее:
                                           Тонут в мартовских снегах
                                           Апельсиновые дали.
                                           На крылатые сандальи
                                           Хватит резвости в ногах.
                                           Я на воле, я в бегах –
                                           Не в рабах и не в богах.
                                           Я дитя родной природы.
                                           Горки, ёлки, огороды,
                                           дух навозный и лесной.
                                           Это март меня дурманит
                                           Талым снегом и весной.
                                            Он и слепит, и шаманит,
                                            И косынкой расписной
                                            В невозможное поманит.
     В этом году у меня пока так не пишется. Пишется другое:
                                            Пока еще не поздно,
                                            пока еще не познан,
                                            не роздан жадным пользам,
                                            не взнуздан этот мир.
                                            И т.д. …
     В Москве все говорят о ХХVII съезде. Большинство искренне радуется переменам. В газетах, по телевидению – заметное оживление. Откуда смелость взялась! Многие вспоминают 56-й год, ХХ съезд – наше время. Наше начало! Жизнь так сильно побила. Много веры отняла. Мало оставила иллюзий. А жить-то все-таки жадно хочется!…
       Словом, у меня кризис. Все муторно, раздрызгано. Найди в «Войне и мире», где Толстой говорит про Пьера, что его стремления принять горячее участие в полезной деятельности на благо  отечества  каждый раз почти в самом начале пресекались открывшимся заново пониманием того, что деятельность эта неизбежно оказывается показной и фальшивой, а цели недостижимыми. Когда-то эта мысль запала в меня как откровение. Потом – как оправдание. А теперь сидит, как заноза, и я никак не могу ее вытащить из-под кожи…

25 марта 1986. (Отрывок из её ответа ).
      Ты весь в этой «занозе»! Со всеми своим порывами, рефлексиями, жаждой перемен и страхом перед ними. И вечным умением находить оправдания…Неужели великая русская литература так испортила нас? К огромному сожалению, должна заявить – не только испортила, но и покалечила немало судеб! Со школы нам вдалбливали в голову идею о миссионерстве русских писателей. Возьмем, скажем, Толстого. С одной стороны, проповедует добро, нравственность, не противление злу насилием, пользу просвещения. С другой – призывает к бунту. Не напрямик – подспудно. Отражая в своих писаниях состояние русского общества, его настроения – через рассуждения своих героев (того же Пьера, Нехлюдова) о неправедности их бытия, поступков, пассивности, порочности, – он порождает мысли о необходимости изменения всей системы жизни, всего социального строя. Одним словом – Лев Николаевич оправдывает данное ему определение – зеркало русской революции. Про Достоевского, хотя советское литературоведение не допустило его в свой (а следовательно, и в наш), мир и говорить нечего – бунтарь, анархист, зовущий к топорам. «Великая», высоконравственная сделала свое черное дело, и в России установилось царство Зверя. С другими богами, принципами и идеалами. Во имя их дети отрекались от отца и матери. Брат убивал брата. По доносу лучших друзей расстреливали невинных людей…И всё это считалось подвигом! Но вот парадокс: сделав дело, Мавр не удалился в свое прежнее царство, а остался с нами. Содеянное им зло превозносилось как лучшее его деяние. Его герои без зазрения совести переселились в новую эпоху и приноровились к нашему шагу. Анны Каренины продолжали томиться под гнетом мужей и бросались под поезда. Наташи Ростовы разгуливали с пионерскими галстуками и комсомольскими значками, по-прежнему мечтая о Печориных и Андреях Болконских, щеголяющих ныне советскими мундирами и партийными билетами. Были и Рахметовы с их «пламенной любовью к добру», как наш Игорь Дедков… Короче, мы рядились в их одежды, а время-то никак не соответствовало ни их образу мыслей, ни их поведению. Этот маскарад испортил и наши души, и нашу жизнь…
     Ты уж прости мне эту тираду, но очень хотелось бы, чтобы мой Пьер Безухов наконец-то понял в чем смысл жизни, перестал заниматься прекраснодушием, взялся за ум и нашел применение своим дарованиям.
 

Продолжение следует

1 | 2 | -3- | 4 | 5 | 6