Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | -3- | 4 | 5 | 6 | -7- |

Пушкинский след в Лихтенштейнe
 

Дневник князя Фридриха Лихтенштейна

Из книги "Она друг Пушкина была"

                                                                                                                     С. Мрочковская-Балашова
 

Одним приятным и историческим лицом стало больше.

Хроника Фикельмон – как бы продолжение дневника князя Лихтенштейна. Иногда кажется, что оба – Долли и Фридрих – соавторы одного произведения. Лихтенштейн начал летопись  петербургской жизни, Долли продолжила. Только 20 дней  (записи Фридриха обрываются  1 августа/20 июля 1829) они вели два параллельных репортажа о событиях светской жизни – каждый из своего пункта наблюдения. Их записки различны по стилю,  но события и люди, попавшие в поле их зрения, часто совпадают – день рождения императрицы, похищение Ферзеном Строгановой, свадьба сына Анны Михайловны Хитрово [47] Александра с Лизой Вяземской,[48] приезд в Россию учёного – “современного Аристотеля” – Гумбольдта,  водружение колонн в Исаакиевском соборе, спектакли французского театра...
В начале 1829 г в Петербурге появился человек, удививший, возмутивший,  шокировавший высший петербургский свет. Герцог Казимир-Луи-Виктюриен – генерал, посланник Франции в России.
[49] Как и отец, герцог Казимир был военным. Этим и объясняются  некоторые его промахи на дипломатическом поприще. И особенно по части этикета. Чопорное петербургское общество не поняло и не приняло демократические манеры поведения нового посла. Пересуды об его первом приеме очень долго не утихали в салонах столицы. Оригинальная  личность Мортемара заинтересовала Пушкина. Поэт познакомился с ним, вероятнее всего, в салоне  графини Фикельмон, ещё в 1829 г.  Его имя в списке лиц, которым Пушкин наметил послать визитные карточки по случаю Нового 1830 года. В январе 1830 г. Пушкин был на балу у Мортемара.

Сведения о приеме у Мортемара находим в трех дневниках –  Долли Фикельмон, Фридриха Лихтенштейна и Анны Олениной.

Из дневника Лихтенштейна:

2 мая (20 апреля)
Пошел к Строганову,  он был на дежурстве, мы поужинали, и я оставался у него приблизительно до 10 вечера, чтобы затем отправиться к герцогу Мортемару, который сегодня открывает свой дом. Все русские направились туда  с решительным желанием всё раскритиковать, так как в пригласительных билетах была допущена масса ошибок и глупостей, и вдобавок нашли ещё достаточно оснований для этого. Он пригласил множество дам, не дав себе труда  предварительно составить  представление о них. К примеру, (написал в приглашении) “Завадовской”, Шуваловой  – только “Мадам Андрэ Шувалов” и к тому же  Е. Альдегонд
[50]  вообще не представлялась большинству, ей очень хотелось  выглядеть посланницей. Например,  (Мусину) Пушкину, которая тоже там была,  также, словно домработницу, не удостоила этой чести. Но это самое малое зло. Княгиня Вольдемар Голицына получила приглашение с надписью“Мадам Натали Голицыной”. Она подняла из-за этого чудовищный шум, и когда он пришел извиниться, ужасно отчитала его. На конверте графа Литта также было написано: “Для месье Литта”. Однако он ему ответил: “Его высочество граф Литта,  старший обер-камергер двора Его Величества Императора всея  Руси, с превеликим сожалением считает для себя невозможным воспользоваться приглашением, которое месье  де Мортемар благоволил ему направить”. Свой ответ широко разгласил в обществе. Он собирается  жаловаться Императору. Торжество состояло из театральной шарады. Во-первых, представление началось преждевременно,(хотя) маленькая Альдегонд [51] и была очень мила,  а во-вторых, было очень глупым и очень плохо встречено, над ним все смеялись и издевались. Все это называлось “Lʾours et le pacha” (франц. – “Медведь и паша”)  и  было весьма убого. Потом нужно было танцевать, но и это шло не так, как надо. И пришлось  слишком рано отправляться по домам. Это выглядело  Fête (франц. - праздником) парвеню, которые впервые видят  приличное общество. После ужина я танцевал котильон с Адель Тизенгаузен.

Из дневника Аннеты Олениной:

22 апреля 1829. Вчера глупейший бал и театр у нового посла герцога де Мортемар. Играли  провербы (франц. - пословицы.) и пьесу “Lʾours et le pacha”. Преглупо  все! Мадам де С.-Альдегонд – его невестка (муж которой бежал в Америку  после prise de corps (франц. захвата корпуса), а теперь, как водится, входит в нашу службу) – встречала входящих или, лучше сказать, приседала им и плясала в своё удовольствие.
Я малое время там пробыла...
[52]

Оригинальная затея герцога Мортемара – с помощью  театрализованных сценок внести разнообразие в скучный ритуал петербургских приемов, как видим,  была не  понята,  раскритикована, осмеяна. Но самым большим грехом оказалась небрежное обращение к ультрафешенеблям без упоминания их титулов. Такой оплошности  общество снобов не могло ему простить.  И единодушно назвало  бедного герцога парвеню во дворянстве.   Прошел год, 4 марта 1830 Мортемар отмечал свои именины.  В избранном кругу гостей были и супруги Фикельмоны.

Из дневника Долли Фикельмон:

4 марта 1830. Небольшой приятный вечер у французского посланника по случаю его именин. Оба его племянника, де Беарн  и Крюссоль, [53]  и молодые сотрудники посольства  сделали ему  сюрприз, пригласив  тех, с которыми он всегда охотно  встречается, и разыграв  две шарады с чудесным  водевилем, сочинённым Бургуэном. Просто не верится, что созданная по случаю пьеса  может быть скомпонована с подобным остроумием и изяществом!  Она получилась дивной и была  отлично сыграна  (подч. мною - С.Б.). Крюссоль  очень молод; по мнению многих, обещает стать красивым, но лично мне не нравится – кажется несколько суетным Н и самоуверенным. Впрочем, играл он замечательно! Беарн – истинно изыскан, любезен,  очень учтив, с исключительно хорошими манерами и прелестным лицом.

Та же пьеса, тот же автор, те же исполнители,  но совсем иная оценка – непредубежденного умного зрителя, способного оценить и остроумие и идею замысла! Далеко не глупый князь Лихтенштейн, столь обстоятельно описавший первый прием Мортемара, совершенно очевидно поддался влиянию светских кумушек – своих приятельниц  Мусиной-Пушкиной, Завадовской, Урусовой, Шуваловой, законодательницы общественного мнения  “княгини Марьи Алексевны”,   в данном случае “ принцессы Мусташ” – Натальи Петровны Голицыной.

Долли Фикельмон с истинной материнской нежностью  (хотя  и была старше всего на три года)  относилась к самому молодому сотруднику посольства Фридриху. С присущей  ей склонностью к  психоанализу считала видимое легкомыслие молодого князя  защитной маской, которой он прикрывал свою чрезвычайную  застенчивость:
 25 ноября 1829: Фрицу будет труднее завязывать приятельские отношения.  Он очень добрый, с чудесным сердцем,  но чересчур пылкий и резкий в манере поведения. Это происходит от  излишней скромности  и деликатности и  из-за отсутствия уверенности в своих возможностях. У него острый и ясный ум,  aber ein ungeschliffenes Wesen   (немец. – но одно неотшлифованное существо). Впрочем, он ещё так молод, что ему можно простить многое.

Видимо, в главном Долли была права. Ведь она хорошо знала Фридриха. Встречалась с ним ещё в Вене.  После  приезда в Петербург ежедневно общалась с князем – ему и Салису было предложено  переселиться из отеля “Де Пари” в посольский особняк и столоваться вместе с Фикельмонами. Фридрих присутствовал на вечерах посланницы, сопровождал её на прогулках.  Но графиня  в своей оценке князя не учла ещё одну его черту – мужскую сдержанность. Из дневника Фридриха проступает совсем иной облик автора –  общительный, непринужденный, легко завязывающий дружбу, всеобщий любимец. Он быстро перезнакомился со всеми членами дипломатического корпуса. Наносил визиты  к шведскому, английскому, итальянскому, вюртембергскому  послам. Запросто захаживал к Геккерену, очень часто обедал  у него. Позволю процитировать одну запись, характеризующую пресловутую скупость голландского посланника:
13 апреля (01.04). Я обедал у Геккерена вдвоем с Галеном. Без приглашения пришёл к нему Массов,
[54] что  рассердило Геккерена.  У него едва  хватило еды, чтобы нас накормить. Геккерен изо всех сил старался  быть любезным с красивым молодым человеком, но не очень преуспел – Фридрих относился к нему с нескрываемой иронией: 
18 июня (06.06)
  Геккерен сегодня вернулся из Швеции с  Полярной звездой. Единственная причина его поездки туда  – раздобыть себе “звезду”. 
Не оробел  молодой человек и перед   великим немецким ученым Гумбольдтом. Как-то раз заехал к нему  и весь вечер провел с ним в беседе.

Через две недели после приезда в Петербург он уже танцует на балу в одном из самых фешенебельных домов Петербурга  – обер-церемониймейстера двора Станислава Потоцкого. О его  богатстве, элегантности  жилища, красоте жены Екатерины Ксаверьевны (сестры Е.К. Воронцовой), пышности балов много писала в своем дневнике Фикельмон. Ниже – одно из её  впечатлений после большого приема в  дворце Потоцкого:
Чудесные покои, элегантные, обставленные со вкусом. Готический обеденный  зал в самом изысканном стиле;  всё богато, роскошно, всё  в изобилии.
(Запись от 12.01.1830)

8 марта (24.02) 1829. Воскресенье Фридрих записал о курьёзном происшествии на вечере у Потоцкого накануне наступления поста:
В 9 часов начался танцевальный Dejeuner (в случае – легкая закуска) у Потоцкого. Большинство гостей сперва были  приглашены к 7 вечера. Было довольно animiert (франц. - оживленно). Вечеринка продолжалась до часу ночи. Сегодня в России завершилась масленичная пора. Некий г-н Вульф явился к Потоцкому без приглашения.  Хозяин выставил его самым неучтивым образом, а история эта стала темой долгих светских пересудов.

Некий Вульф? Уж не друг ли
 Пушкина Алексей Николаевич Вульф – сын П.  А. Осиповой от первого брака – стал героем скандального происшествия?!   Припомним его биографию. Выпускник Дерптского университета 1826-го года. С августа 1828   служил в Петербурге чиновником  Департамента разных податей и сборов.  24 января 1829 он был зачислен на службу в Е.И.В. Принца Оранского Гусарский полк. И как раз в это   время   в ожидании  окончательного рассмотрения его "аттестатов и свидетельств о дворянстве" пребывал в  Петербурге, чтобы затем отправиться к месту военных действий полка на Дунайском фронте Русско-турецкой войны.  Смирнова-Россет в своих записках  утверждала, что Пушкин постоянно бывал в доме  С.С. Потоцкого. Вполне возможно, что он также был в числе  гостей, приглашенных 24 февраля на вечер к нему. 18 января 1829  он вернулся  в Петербург после довольно долгого пребывания в Москве. По дороге  сделал недельный привал в Тверском крае – Старица, Павловское, Берново, Малинники, где навещал  своих друзей Осиповых-Вульфов, флиртовал  с провинциальными барышнями, играл в карты, ездил на охоту. А 16 января  продолжил путь в Петербург, выехав из Малинников  вместе с  Вульфом. Алексей Николаевич довольно подробно описал в дневнике их путешествие. В Петербург  они прибыли вечером 18 января... О вечеринке  у  Потоцкого Вульфу мог сообщить сам Пушкин. И его товарищ решил заявиться туда в надежде, что в общей сутолоке хозяин не заметит незваного гостя. Такой поступок был вполне в  его характере –  человека развязанного и довольно бесцеремонного.  Только загвоздка в том, как долго оставался Алексей Николаевич в Петербурге?  Пришлось изрядно покорпеть над ретроспективной системой записей в Дневнике Вульфа за 1829 год, прежде чем  установить точную дату его отбытия в армию: "После многих   отлагательств <...> назначил я, наконец,  6 февраля (1829 г.) днем моего отъезда, выехал же точно только на другой день вечером".[55]  Значит, 7 февраля (по старому стилю – 19.02.1829) А.Н. уехал из Петербурга. Так что теперь со всей определённостью можно сказать, что   курьезная история  в доме Потоцкого связана с  "неким" другим Вульфом. А  в столице проживало великое множество Вульфов (см. Петербургский некрополь) – и обрусевщих, беститульных, принявших православие, и  лютеран, сохранивших гордую баронскую приставку "фон", и просто мещан, промышлявших торговлей и промыслами... Что же касается предположения о присутствии самого Александра Сергеевича на том вечере у Потоцкого, оно также сомнительно –  в каноническую на сегодня пушкинскую  библию "Летопись жизни и творчества Пушкина" это событие не вписано, вместо него значится другое:  24 февраля 1829 Пушкин был на воскресном литературном собрании  у Дельвига, на которое пришел вместе со  Степаном Петровичем Шевырёвым,  обсуждал с ним  свою же эпиграмму "В Элизии Василий Третьяковский" на Михаила Каченовского – редактора "Вестника Европы",  резко раскритиковавшего поэму "Руслан и Людмила".[56] Споры разгорелись жаркие, вряд ли у Пушкина осталось времени и сил на танцы... Но чем чёрт не шутит –  может, именно ими захотел охладить свою горячую голову? Ведь вечеринка у  Потоцкого продолжалась до часу ночи...

Спросите,  отчего  такое большое внимание к  этому, казалось бы,  довольно незначительному факту? Ответ довольно прост:  он мог бы стать  новым эпизодом в биографии Пушкина, а дворец Потоцкого – еще одним местом, где судьба  столкнула Поэта с князем Лихтенштейном прежде, чем они официально были представлены друг другу...

Князь Лихтенштейн, как мы уже убедились,  за пять месяцев прекрасно вписался в  высшее петербургское общество. Завязал более чем дружеские  отношения  со многими самыми модными дамами света. Так что Фикельмон ошиблась, полагая, что "Фрицу будет труднее создавать приятельские отношения". Как  бы сердечно ни  относилась  к нему Долли, она оставалась для него супругой его  начальника,  генерала Фикельмона – человека солидного и по возрасту и по положению. Князь  не  мог позволить себе фамильярных отношений с графиней. Не раскрывал перед ней душу.  Утаивал от неё свои легкомысленные светские похождения.  Маску учтивости и чинопочитания, которую надевал князь в присутствии Фикельмонов, графиня  и принимала за чрезмерную скромность  и неуверенность в себе.

В  записях Лихтенштейна и Долли Фикельмон встречается имя, все еще не введённое в пушкинистику (из-за отсутствия конкретного подтверждения  его общения с Пушкиным). Это  барон де Бургуэн, сотрудник французского посольства.  В этом смысле его коллеге Лагрене  повезло больше – о нём в мемуаристике сохранилось немало сведений.
[57]

Но достойный и серьезный Бургуэн (выражение Смирновой-Россет), без сомнения, был знаком с Пушкиным. Барон Поль Шарль Амабль Бургуэн (1791–1864) – с 1828 сотрудник французского посольства  в ранге первого секретаря, исполнял обязанности шарже д'афер в периоды  временного отсутствия Мортемара в Петербурге (см. о нём прим. 35).

К сожалению, дневниковые записи кн. Лихтенштейна  очень лаконичны, в основном он лишь фиксирует имена и события, почти не да
ёт характеристик упоминаемым персонам. Поэтому позволю себе представить Бургуэна с помощью Долли Фикельмон.   Его очень выразительный образ  она запечатлела на фоне другого французского дипломата Лагрене уже  в первые дни после своего приезда в Россию – 8 июля 1829 г.:

Господа Лагрене и де Бургуэн – оба из французского посольства – с первого взгляда производят неизгладимое впечатление, каждый на свой лад: один – самодовольным и самоуверенным видом  ни в чём не сомневающегося человека и вдобавок к этому извергающего поток слов – помесь  суетности и легкомыслия;  второй –  мягкостью речи и манеры изъясняться, и это   подтверждается всем, что он говорит.  Он представляется  любезным, с грациозным умом, вместе с тем спокойным.  Лагрене – молод, с красивым лицом. Бургуэн – более зрелого возраста и не особенно хорош собой; его главное очарование – в этой исключительной мягкости. И, тем не менее,  ухаживание первого  досадны, а второго – льстят. Бургуэн оказывает знаки внимания  Лили (Елене Тизенгаузен, по мужу Донец-Захаржевской – С.Б.), которую это волнует. Её легкомыслие вызывает во мне досаду  –  ведь она выходит замуж за другого человека, и  скоро здесь предстоит её свадьба.

Еще одна безвестная комета, залетевшая в пушкинскую эпоху,  – мадам Сент-Альдегонд. Привлекшая своей эпатажностью внимание и Долли,  и  Фридриха Лихтенштейна, и даже Аннет Олениной.  Эпизодический персонаж, но выразительнейший экстракт  того российского периода с воротами нараспашку для всяческого рода авантюристов, проходимцев без роду и племени, искателей счастья и чинов...

И  снова  – из-за отсутствия такового у Лихтенштейна – воспользуюсь  её портретом, скицированным  Долли  в записи от 29 июля 1829:
Познакомилась с мадам Сент-Альдегонд, родственницей и приятельницей де Мортемара,  французского посла.  Эта женщина ещё сохранила следы некогда большой красоты, однако сейчас  напоминает старую французскую кокотку с театральных подмостков.

6 августа 1829 супруги Фикельмоны  впервые присутствуют на большом званом обеде у Мортемара. Долли была уже много наслышана о посланнике. Это чувствуется по её реплике –  он более постоянен, чем я себе представляла.  Воображение Фикельмон явно волнует  родственница Мортемара. Долли вновь и почти дословно повторяет своё первое о ней впечатление  – о следах былой красоты и сходстве с кокоткой. В другой реплике о ней иносказательно говорит о её властности, сковывавшей Мортемара,  подобно взгляду очковой кобры: ...по крайней мере, и посторонним ясно, что с отъездом мадам Сент-Альдегонд он стал приветливым и разговорчивым. Раньше от него слова не услышишь, сейчас он пытается любезничать и при этом довольно удачно (Дневник Долли. Запись от 25 сентября 1829, стр.60, 69–70).

Очень скоро после её отъезда Долли-посланница  сблизились с Мортемаром. Её дневник наполняется  записями о нём. Многочисленными,  позволяющими  воссоздать хронологию  его пребывания  в Петербурге, а главное увидеть живой образ того, кого Пушкин назвал приятным и историческим лицом.
 

Казимир Луи Викторьен де Рошешуар, принц Тонне-Шаран, герцог Мортемар [58]


Россия, увиденная за полгода

Фридрих Лихтенштейн был наблюдателен. Очень метко излагал  свои впечатления от поразивших его российских диковинок. Одной из них  был русских обычай катания на санках с ледяных горок.  Долли Фикельмон в нескольких записях также рассказала об этой дикой царской забаве.   И с гордостью отметила, что  сумела преодолеть в себе  страх, внушаемый ей таким чудовищным развлечением:

Я привыкла,  – писала она 18.02.1832, – к этим странным забавам, достойным Севера, где люди испытывают потребность  в эмоциях, подлинных или поддельных, чтобы согреть в  своих жилах кровь, ведь этот обычай – сломя голову спускаться с горок – тоже эмоция.

Сей  удивлявший иностранцев аттракцион так впечатлил князя Лихтенштейна, что  вопреки своей лаконичности,  он описал его на  нескольких  страницах рукописного дневника:

28/16.03.1829. Я не пошел на парад, так как  ещё хотел написать письма до поездки к г-же Татищевой, где мы должны были собраться в половине второго, чтобы отправиться в её загородное имение. Обе прелестных сестры (имеет в виду Елену и Адель Тизенгаузен) приехали самыми последними около  трех часов. Мы отправились в  санях, одни за другими. На Неве встретили Императрицу. На другом берегу стояли  огромные пошевни с впряженными в них императорскими лошадями. К ним были привязаны 12 саней поменьше. Пошевни предоставили дамам,  с ними был посол Долгорукий [59]  и еще кое-кто из мужчин.  Другие дамы разместились на передних санках, в последних же, которые, как правило,  опрокидывались,  расположились мужчины.  Я  уселся с Сенявиной в последних,  в санях  перед нами устроились Потоцкий, Малышка, Волконский [60] и Гален.  Эти четверо постоянно  бы опрокидывались, т.к.  Postillonеs [61] передних  саней делали все возможное для этого, – если бы  сидевшая позади меня  Сенявина не перевешивалась телом то в одну, то в другую сторону и таким образом предотвращала падение. Но под самый конец,  когда  мы стали подъезжать  к  ледяной площадке, где возвышались горки, произошел очень быстрый  tournant,[62]   и мы  сразу же поняли,  что будет заварушка. И неминуемо бы опрокинулись, поэтому выпрыгнули из саней, чтобы увидеть, как падают другие. Потоцкий тоже выпрыгнул, однако слишком поздно и  его отбросило на добрых две сажени в сугроб. Туда же полетели и другие с  еще трёх-четырёх саней. Это было  очень смешно. Некоторое время мы катались с горок.  Оба  организатора развлечения, Долгорукий и Воронцов,[63] предоставили дамам большие,  на 8 персон, сани. Один из мужчин стоял на запятках и подталкивал их до конца  спуска, в то время как другие  санки доезжали только до средины горки и, чтобы съехать вниз,  сидящим в них приходилось почти опрокидываться на спину.  Мне было приятнее кататься с более пожилыми, так как, чтобы не упасть, приходилось держаться за  дам и иногда особым образом скрещивать ноги, а для этого мне почти всегда требовалось определенное мужество. Правда, я пытался также несколько раз сам спускаться, но  почти  каждый раз падал,  так что  надо было  пристраиваться к одним из саней или предоставлять управление  кому-нибудь из мужчин. На этих маленьких санях стремительно летишь вниз и при этом испытываешь исключительно приятное ощущение. Это возбуждает дух и  невероятно сладостно, что придает катанию на санях  очарование,  подобные же чувства написаны на лицах дам. После  множества дурачеств  мы наконец спустились вниз. Татищева, обе сестры, супруги Завадовские, Гален, Суворов и я.  У того, кто вел по льду сани, сломались коньки и   он  поскользнулся, в результате чего  санки уткнулись в стену и опрокинулись. Пушкину выбросило в сугроб, Завадовская упала рядом с ней,  Урусова повисла  на них, а  Татищева упала попкой на лед. Другие дамы тут же поднялись, только г-же Татищевой  доставляло удовольствие сидеть попой на холодном льду. Она страшно хохотала,  не позволяла поднять себя и сидела так нескончаемо долго.  Мы все тоже ужасно смеялись, только Малышка  чуточку стыдилась – словно пугалась, что присутствует при чем-то не очень приличном. Назад мы возвращались в других санях, которые  двигались несколько вкривь. Завадовский   управлял, Завадовская и Пушкина сидели в кузове, а я стоял на запятках.  Весьма приятно провели время до обеда. Очень вкусно пообедали  в стеклянном павильоне. Потом снова катание на иллюминированных горках.  После этого  все вернулись в дом, где всё было подготовлено к представлению одной французской комедии, исполненной французскими актёрами. Она была ужасно скучна. Ко всему прочему я очень много пил, так что клонило ко сну,  и во время спектакля  я  сладко поспал. Под конец  в саду устроили  еще один espèce (франц. - вид) фейерверка, не особенно примечательный. Была музыка и начали танцевать, однако некоторыми, из-за  чрезмерной набожности, это воспринялось не так, как надо. Предаваться во время постов всевозможным безумным глупостям можно, но танцевать грешно. Когда я заметил, что танцы у нас, кажется,  не очень идут, народ стал расходиться. Тогда я тоже  ушёл. Так чудесно и приятно провели предобеденное время и так скучно было после обеда. При этом слишком много претенциозности – одно из тех свойств, которые  так часто  разрушают праздник.  А с ним  чересчур  переборщили.

Еще одно чисто русское развлечение  впечатлило князя – охота.   Зимой на медведей,  весной на волков и лисиц. Читая описание его  охотничьих вылазок, я вспомнила князя Клари-Альдрингена. С замиранием сердца слушал он в детстве рассказы отца (посланника в Петербурге) о суровых русских зимах,  о катании на санях в тулупах и меховых шапках, об охоте на волков и медведей. Этим, да еще чаепитиями из огромных самоваров, кажется, и исчерпывались представления западного человека о России.

Из дневника Лихтенштейна. 7 марта ( 23.02) 1829:

В 6 утра мы приехали к Пашкову, чтобы от него отправиться на медвежью охоту за Царским Селом. Только мы прибыли туда и  заняли позиции, как он (медведь) тут же появился. Я увидел его издалека. Ростген (лицо неустановленное - С.Б) выстрелил в него  и повалил с первого  выстрела. Второй  медведь находился в 15-и верстах оттуда.  Сначала он  долго лежал, вдруг медленно поднялся и пошёл на Массова, который выстрелил в него, потом на Галена, затем на меня и, наконец, был убит –  в его туловище оказалось 12  пуль.

Князя живо интересовали любые события петербургской жизни. 19 мая (07.05) в Исаакиевском  соборе поднимали очередную колонну. Фридрих с любопытством наблюдал это интересное зрелище. Колонны шлифовались там же, но уже после установки. Этот такой чудовищный  труд едва ли будет окончен  и через 10 лет. Все колонны – обхватом в 4  сажени и 12  саженей в высоту – сделаны из одной глыбы гранита. Стоимость каждой, без установки,  100 тысяч рублей, – заметил князь.

Лихтенштейн старается поспеть повсюду – на  народное гуляние в Екатерингофе по случаю русской Троицы, где, как в прекрасном Пратере, было настоящее столпотворение экипажей; на Английскую набережную, чтобы увидеть поднятие воздушного шара; на службу в  соборе Петропавловской крепости по случаю церковного праздника святых Петра и Павла, на которой разрешалось присутствовать только мужчинам.  Фридриха интересовало не богослужение, а возможность увидеть императорские гробницы и саму крепость. – Она построена очень солидно, – заключает Фридрих после её осмотра.

Но пожалуй, самая интересная запись – о посещении Арсенала. Лихтенштейн с удивительной компетентностью рассказывает о состоянии русского флота:

24 июня (12.06). Перед обедом с двумя датскими морскими офицерами, а также  Галеном и Керентловым [64] отправился осматривать Арсенал. Два корабля ещё стояли там – один 44-орудийный фрегат и линейное 110-орудийное судно, которое еще в октябре [65] было спущено  на воду со стапелей, а только в декабре предыдущего было начато. Этот  быстрый темп постройки, а также использование строителями непросохшей древесины  отразятся на сроках его эксплуатации – вместо положенных 25 лет корабль просуществует  только двенадцать.  Но они стремятся  поскорее  иметь свой флот и  должны были пойти на это. Когда Император находится в столице, почти ежедневно приходит сюда, чтобы посмотреть, как идет  его строительство. Вообще  бессмысленно здесь, в Петербурге, строить корабли, и это происходит  только из-за желания пустить пыль в глаза, чтобы можно было сказать: “В Петербурге всё производится!” Нева недостаточно глубока, в результате  чего при спуске  со стапелей  корабли  ударяются в дно реки и получают пробоины. Корабль “Петр I”, который в прошлом месяце был спущен подобным образом,  уже никогда не может  быть использованным и должен оставаться в Кронштадте. Таким образом 700 тысяч рублей были выброшены на ветер, и даже одно очень прилично построенное судно оказалось напрасно затраченным трудом. Хотя здесь по этому поводу и  пудрят мозги, однако совсем наверняка так оно и есть. Кроме того  необходимо, чтобы корабли  из Кронштадта перевозились  в море на так называемых Верблюдах, так как там очень мелко, из-за чего каждый раз оказывается поврежденным киль, но это очень дорогое удовольствие. Вообще, сооруженный здесь флот никогда не будет надёжным, так как там, где нет морского торгового мореплавания, не может  быть хорошего военно-морского флота. Матросы должны сначала набраться  опыта на торговых судах, чтобы  могли хорошо служить  на военных кораблях. И он никогда не будет процветать здесь,  где море 6 месяцев покрыто льдом, а корабли подвержены  неблагоприятному воздействию холода и  сухости.  Совсем другое дело на Черном море. Здание Арсенала очень красиво и хорошо сооружено. Его строители  были присланы сюда, когда 1500 англичан уже работали здесь. Шефы должны понимать, что делают. Русских рабочих можно было бы использовать более целесообразно в других местах, а опыт англичан мог бы послужить чем-то вроде питомника для обучения неквалифицированных рабочих, но  поступили как раз наоборот – хорошие работники  были повсюду сорваны со своих мест и привезены сюда.

Столь глубокомысленные выводы совершенно очевидно были сделаны Фридрихом не без разъяснений его спутников и прежде всего понимающих толк  в мореходстве  датских морских офицеров.  И можно представить, как вечером того же дня эти  сотрудники иностранных посольств в своих депешах  излагали  состояние российского судостроения, торгового и военного флота, давали “оптимистические” для своих правительств оценки и прогнозы  отнюдь не могучим военно-морским силам России.  Их пророчества подтвердились через четверть века, когда николаевский флот потерпел  жесточайшее поражение под Севастополем во время Крымской войны 1853–1855 г.г.

Со знанием дела описывал Лихтенштейн  военные учения и маневры. 2 мая  (20 апреля) на Марсовом поле состоялся  большой парад с участием всего гарнизона  из 21 батальона. В отчёте князя об этом параде поражает удивительная осведомленность о числе гвардейских и егерских полков, батальонов, гусарских, кирасирских, уланских, драгунских и  казачьих эскадронов,   кадетских рот, орудий.

Он наблюдает за тренировками прославленных своей воинственностью черкесов  – мне было очень интересно поглядеть на этих парней.  И гвардейских полков. Царь особенно гордился их выправкой.  Но молодой австрийский офицер весьма критически отзывается о маневрах кавалергардов – большинство разворотов было плохо исполнено.

Николай известен своим пословичным пристрастием к муштровке.   Считается, что в этом отношении русская армия уступала  только прусской.  Император любил демонстрировать перед иностранными дипломатами боевую подготовку своей армии. 18 июля он пригласил на маневры  в Красном селе послов и военных атташе  – Фикельмона, Мортемара, Гогенлое, Пальмстерна, Галена, Беарна, Блюма.  Надежды царя  не оправдались  – показные выступления войск просто-напросто провалились.

31 августа (19 .8
): Утром были полевые маневры. Они закончились к 10 часам.  Фронт-марш легкой кавалерии прошел не особенно удачно. Разворот был осуществлен плохо.  Массовый разворот вообще является совершенно фальшивым принципом... – далее Лихтенштейн  подробно описывает множество ошибок, допущенных  в маневрах, и самая большая, по его мнению, состояла в том, что   никто из присутствующих так и не понял, где  находится “противник” и  кто кого атакует.

Эта запись – предпоследняя в дневнике князя Фридриха. Его впечатления о России, изложенные на 58 убористых, трудно читаемых страницах,  бесспорно, внесли лепту в наше представление  о пушкинской эпохе.  В последней записи от 1 августа/20 июля  князь, как уже упоминалось выше, отметил, что  впредь хотел бы отмечать в дневнике лишь особенно примечательные события. Можно лишний раз посетовать о потере второй части  его петербургских записей.

Возвращенный из России в сентябре 1997 г.  огромный фамильный архив (550 картонных коробок, для перевозки  которых князь Ханс-Адам II  зафрахтовал специальный самолёт), к периоду завершения моей книги, был ещё  не разобран. Князь предполагал, что его архивариусам потребуется для этого  два-три года. В нём содержатся документы из бывшей  княжеской резиденции в Ноllenegg – провинция Штирия.
[66] Этот замок находится как раз в той части Австрии, что  после войны  входила в  советскую оккупационную зону. Отсюда княжеский архив был вывезен на грузовиках в Советский Союз  в 1945 году.  Фамильный архив князей Лихтенштейнов, как сообщил Ханс-Адам II после возвращения из Москвы на пресс-конференции в Вадуце,  разрознен и хранится  в трех местах – Вене, Вадуце и  пограничном лагере в Швейцарии. Правитель Лихтенштейна намеревается собрать его воедино и, конечно же, в своей стране. Для этого необходимо построить большое хранилище.  Но будет ли оно в Австрии или в Вадуце, решат соответствующие компетентные органы обеих стран.[67]  Все это обнадеживает. Вполне возможно, что в один прекрасный день вторая часть дневника князя Фридриха  всплывет на Божий свет из архивных закромов.  И тогда пушкиниана дополнится еще одним документом, в котором, возможно, содержатся  записи и  о Пушкине-поэте.

                                                                           -------

Приложение 1

Новое лицо в пушкинистике:
Крамер Севастьян Венедиктович и его семья


В пушкинистику вошел Михаил Севастьянович Крамер.   Но, как уже сказано в прим. 37,  и его отца   Севастьяна Венедиктовича Крамера австрийского генерального консула в СПб.,  как и других членов его семьи, можно причислить к окружению  Пушкина. Вероятных точек их соприкосновения  несколько: Австрийское посольство (гр.Фикельмон, его супруга Долли, е
ё матушка Е.М. Хитрово, тот же Фридрих Лихтенштейн, часто упоминавший Крамера в своих дневниковых записях); светское общество, где на одном из балов  сын консула – Михаил Севастьянович Крамер стал свидетелем разговора Пушкина с женой о её светских успехах (Месяцеслов,1882, I, с. 290); Английский клуб в Петербурге, членом которого был и С. В. Крамер, а Пушкин стал вхож в него с 1832 г.; дом Крамера в СПб. по адресу: Большая Морская ул., 50/ наб. Мойки № 95 (в его флигеле со стороны Мойки в 1836 г. жили добрые знакомцы Пушкина Соллогубы: тайный советник, церемониймейстер Двора Александр Иванович Соллогуб (Пушкин поминает его в черновике "Евгения Онегина": гуляет вечный Соллогуб) и его жена Софья Ивановна, урожд Архарова – родители  писателя Владимира Александровича Соллогуба, который  с 1836 г. жил по соседству с ними – почти через дорогу, на Большой Морской ул., № 53, в доме своей тётушки (сестры его матери) Васильчиковой Александры Ивановны, урожд.Архаровой. С последней, как известно, также коротко был знаком Пушкин, а его матушка Надежда Осиповна даже подарила ей в качестве автографа письмо сына.  Узнав об этом, Пушкин долго рядился с Александрой Ивановной, предлагая ей взамен своего письма к родителям от 3 мая 1830  несколько других автографов, но она не соглашалась. На её адрес 4 ноября 1836 тоже был послан анонимный пасквиль.

Полагаю, найдутся и другие факты пересечения жизненных путей Пушкина и Крамера.
Посему более подробным комментарием позволяю себе воскресить из небытия эту личность пушкинской эпохи.
 

  Остзейская ветвь фамилии Крамер происходит от древнего Вестфальского дворянского рода Крамер фон Клаусбрух (Cramer von Clausbruch). Отдельные представители его пребывали на русской службе ещё  со времен Бориса Годунова. Поколенная роспись лифляндских Крамеров начинается (по Руммелю) от 2 братьев Гейнриха и Иоанна, живших в Штендале в начале 17 столетия. ИОАНН КРАМЕР (1633-1656), ученый (literatus) и его жена РЕГИНА  ФАССМАН были родоначальниками рода Крамеров, внесённого во II часть родословной книги Новгородской губернии Российской империи (Общий Гербовник, XIV).

Вдова Александра Севастьяновича Крамера (старшего сына Севастьяна) – Мария Нарцизовна Крамер, урожд. гр. Олизар,  получила 25.09.1879 г. от Вестфальского герцога Эрнста II Саксен-Готского подтвердительный диплом на баронское достоинство для себя и своего потомства. Хотя её свёкор Севастьян Венедиктович Крамер в архивных документах XIX в. значится купцом 1-й гильдии, как и его брат коммерции советник Венедикт Венедиктович Крамер (27.06.1768 – 13.04.1849). Следует заметить, что подобно многим помещикам остзейских губерний, оба брата занимались предпринимательством: вместе с шурином Севастьяна Венедиктовича – англичанином Смитом Эдвардом Джеймсом Александром (1776 или 1778 – 15.07.1837, Смоленское еванг. клдб.) основали в СПб. большую торговую фирму „Cramers, Smith & Co” (С.В. значится её соучредителем с 01.01.1800). Оба брата вошли в состав Главного правления Российско-Американской торговой компании, основы которой заложены в 1784 г. Григорием Шелиховом, а Николай Резанов – его сподвижник и зять сумел убедить имп. Павла I закрепить её официальное учреждение Указом ЕИВ от 8/19 июля 1799.  Главой компании назначили Резанова, пожаловав ему должность обер-секретаря Правительствующего сената, а Александр I даровал ему звание камергера Императорского двора. После смерти Резанова в 1807 Венедикт Крамер был избран новым директором РАК, оставаясь на этой должности до 1824 г. В 1836 оба  брата основали   Нарвскую мануфактуру. С.В.  в 1840 г. стал и совладельцем Сахарного завода в СПб. "Пономарев и Крамер». Одновременно предприимчивый консул представлял в Петербургской купеческой управе немецких купцов лютеранской конгрегации от кирхи St.Petri, членом церковного совета которой состоял долгие годы.
С.В.Крамер был дважды женат:
с 09.02/22.02.1802 г. на Анне Доротее Смит (1775–13.01./25.01.1816, СПб., Смоленское еванг. клд.), затем (18.10.1817) женился на младшей сестре покойной – Генритте Доротее Смит (21.01/01.01.1789– 29.08/10.09.1860). Обе жены были родными сестрами его напарника англичанина Эдварда Смита. От 1-го брака имел 5-х детей:
1) Александр Себастьянович Крамер (СПб., 29.10.1807 – 10.07.1876, Тускуляны близ Вильны, пох. в СПб.
Смоленское еванг.клдб.) – дейст. ст. советник, чиновник особых поручений при мин-ре Гос имуществ гр. П.Д. Киселеве, затем финансовый агент России в Брюсселе, чиновник особых поручений при мин-ре финансов. Жена с 29.04.1854 – Мария Нарцизовна Крамер, урожд. гр. Олизар ( 09.05.1829 – 20.09.1886, Смоленское еванг. клдб.);
2) Константин Себастьянович Крамер (22.08.1807 –17.06.1877, Москва, пох. на Введенском клдб.) – статск. советник, инженер путей сообщений, подполковник инженерных войск. Жена Анна Гавриловна Соколова, брак безд
етный;
3) Николай Себастьянович Крамер (19.01.1811 – 22.09.1888), занимался коммерцией, женат с 19.03.1857 на Адель Емилии Карловне Мориц (11.10.1830–26.08.1911, СПб), дочери Морица Карла-Фридриха (18/29.10.1799 – 10/22.10 1870, Лески, Тульской губ), д-ра медицины, статск. советника;
4) Михаил Севастьяновим Крамер (Спб, 09/21.04.1813 – 04.10.1887, Вена), учился в Дерптском ун-те (1831 –1833), затем СПб.-ом, который окончил в 1838 со званием кандидата; с 21.11.1838 на дипломат. службе: секретарь посольства в Вашингтоне 1848–1850, в 1858–1862 в Дрездене, с 1865  в Вене; с 31.03.1868 действ. статск. советник.; жена с 2.12. 1853/ 14.12.1853,
по др. свед.  с  дек. 1854 Ольга Васильевна Овандер  (22.07/03.08.1834 или1837– 16.10.1887, Мерано) – дочь Вильгельма Георга (Василия Яковлевича) Овандера (17.01.1790/ 28.01.1790 – 15.11.1855) – генерал-лейтенанта, командира 3 гвард. дивизии, и его жены с 16.11.1837 Эмилии Шарлоты Крамер (19.12.1806 – 19.01./31.01.1876) – двоюродной сестры Михаила, сл-но Ольга по матери приходилась мужу троюродной сестрой;
5) Анна Севастьяновна Крамер (СПб., 27.03.1815 – 13.03.1869, СПб.), замужем с 28.09.1844 за полковником л.-гв. Гродненского гусарского полка бар. Матиасом Константином (Константином Петровичем) Штакельбергом (Ризенберг, 14.11.1805 –31.07/.12.08.1850, Париж, пох.на Монмартре) – сыном майора бар. Петра Густава Штакельберга (Сутлем, 29.05.1762 – 30.06.1826, Ризенберг) и Магдалены Христины Августы фон Унгерн-Штернберг (05.04.1777 – 29.03.1840). У Руммеля указано  иное его отчество – Константин Карлович. Поэтому его часто путают с другим бар. Штакельбергом Карлом Карловичем (1816 –1887), ротмистром л.-гв. Конного полка, с 1865 г. генерал-лейтенантом, 25.02.1858–6.01.1865   командиром Кирасирского Её Величества л.-гв. полка, женатом на Эмилии Виктории Иоанн
е Гауке (1821–1890), дочери польского военного министра Мауриция Гауке

Источники:
1) Baltisches Biographisches Lexikon digital. Cramer Benedikt, s. 150-151; Cramer Sebasian, s. 151;
2) В.В. Руммель и В.В. Голубцов. Родословный сборник рус. дворян. фамилий, т.1,  стр. 440, 442–444;
3) СПб. некрополь, т. 2, стр
. 508–509;
4) Genealogisches Handbuch der baltischen Ritterschaften Teil 2, 1.2: Estland. Görlitz 1930. S. 319, 320, 324,
327, 330;
5) Русский некрополь в чужих краях. Выпуск 1. Париж и его окрестности. Петроград, 1915, с. 97

 

Примечания и комментарии


[47] Хитрово Анна Михайловна(1782-1846) была второй по старшинству дочерью М.И. Кутузова. Её муж  - генерал-майор, флигель-адъютант Хитрово Николай Захарьевич  (1779 1826) – родственник  второго супруга Е.М. Хитрово. Дочери её  деверя,  контролёра Алексея Захарьевича Хитрово, – Екатерина и Надежда  Хитрово вышли замуж за сыновей  её сестры Прасковьи Михайловны Толстой –  Николая и Петра Толстых.  Четвертая дочь М.И. Кутузова  Екатерина вышла замуж за кн. Николая Данаиловича Кудашева. А младшая Дарья  за Опочинина. Таким образом, Дарья Федоровна Фикельмон в самом деле имела в Петербурге многочисленных кузенов и кузин среди Толстых, Хитрово, Голенищевых-Кутузовых, Опочининых и Кудашёвых.

[48] Хитрово Александр  Николаевич  (1805 –1872) – сын Хитрово Н.З. и А.М. Голенищевой-Кутузовой, камер-юнкер, статск. советник, позд. калужский и смоленский вице-губернатор, впосл. вице-директор Контрольного деп-та гражданских отчетов, действ. статск. советник; женился на Елизавете Николаевне Вяземской (1807 – 1867) – дочери   кн. Николая Григорьевича  Вяземского (03.01.1769 – 02.12.1846, Москва)   – камергера,  сенатора, действ. тайн. советника, и кн. Екатерины Васильевны, урожд.  Васильчиковой (1773 – 16.10.1816).

[49] Информация о герц. Мортемаре, опубликованная в книге «Она друг  Пушкина была», исправлена  и дополнена новыми  сведениями:
Казимир Луи Викторьен де Рошешуар, принц Тонне-Шаран, барон Империи (1812 год), с 1817 герцог  Мортемар  [Casimir-Louis-Victurnien de Rochechouart de Mortemart (Париж, 20.03.1787– 01.01.1875, Нофль-ле-Вье)]   сын генерала Жана-Батиста Мари де Рошешуара, князя Toнне- Шаран,  герцога Мортемара (Everly, 08.02.1752 –  (04.07.1812, Париж)  и его супруги Аделаиды де Коссе-Бриссак [(Adelaide de Cosse-Brissac (1765-1820)] – военный и политический  деятель,  генерал-лейтенант,  дипломат. В 1791 г.  семья Мортемара эмигрировал в Англию. В 1801 Казимир вместе с матерью возвратился в Париж. В сентябре 1803 года вступил на военную службу в роту ордоннансовых жандармов (Gendarmes d
ʾordonnance) под командованием генерала Сегюра (Philippe-Paul de Segur), 10 февраля 1806 г. – младший лейтенант 1-го драгунского полка, участвовал в Прусской кампании 1806 года, Польской кампании 1807 года и Австрийской кампании 1809 года, 02.03.1809 г. – лейтенант 25-го драгунского полка, адъютант генерала Нансути (Etienne-Marie-Antoine Nansouty de Champion), 26.07.1809 – капитан, 02.02.1811  назначен офицером для поручений (Officier dʾordonnance)  Наполеона, в качестве такового сопровождал императора в Русском походе 1812 года, отличился в сражении при Бородино, при отступлении армии тяжело заболел и вынужден был возвратиться во Францию для излечения. В 1813 году сражался при Лейпциге (Leipzig) и Ганау (Hanau), принимал участие во Французской кампании 1814 года; по поручению Наполеона представлял его супруге  императрице Марии-Луизе (Marie-Louise d,Autriche) вражеские знамёна, захваченные в сражениях при Шампобере (Champaubert), Нанжи (Nangis) и Монтеро (Montereau). После первой Реставрации присоединился к Бурбонам (Bourbons), награждён титулом пэра Франции и назначен капитан-полковником Швейцарской гвардии. Во время «100 дней» сопровождал короля Людовика XVIII-го в Гент, 14 декабря 1815 года – полевой маршал (marechal de camp), генерал-майор Национальной гвардии Парижа (Garde nationale de Paris), в 1817 удостоен титула герцога де Мортемара; 24.10.1828 года – генерал-лейтенант. С 1828 посол Франции в России (в СПб. прибыл – 11.03/28.02.1829, о чём запись в дневнике Лихтенштейна от 11.03.1829: "Сегодня прибыл французский посол герц. Мортемар"). В СПб. оставался до апреля 1830. 29.07.1830 назначен королем Франции Карлом X президентом Совета министров (Conseil des ministres), но  не успел вступил в должность из-за июльского переворота во Франции. Новый король Луи-Филипп (1773 – 1850) направил его вновь в Россию (куда он  прибыл в конце января 1831-го)  со специальной миссией – убедить царя Николая в том, что Франция не намерена вмешиваться в польские дела и постараться добиться от царя Николая прекращения военных действий в Польше. Мортемар оставался в СПб. до 14.08.1831. Его миссия потерпела неудачу. Отказом  присутствовать 9 августа 1832 г. на бракосочетании  Марии-Луизы  Орлеанской (03.04.1812 – 11.10.1850) ) –  дочери короля Луи-Филиппа с бельгийским королем Леопольдом I Мортемар навлёк на себя новое недовольство короля  и немилость всей «оскорблённой королевской семьи». Во время Второй Империи Мортемар избран в 1852 сенатором.
Награды и отличия
: Кавалер Почётного Легиона (01.10.1807 ), Офицер Почётного Легиона (30.11.1813), Командор Почётного Легиона (22.01.1816), Высший Офицер Почётного Легиона (17.08.1822 года), Шевалье Святого Людовика (25 августа 1814 года).
С 26.05. 1810  женат на Виржинии де Сент-Альдегонд
[Virginie de Sainte-Aldegonde (1792 – 1878), от которой имел шестерых детей:
1) Алиса
[Alice-Felicie de Rochechouart-Mortemart (1811– 1867)]
, замужем за гр. Эдмондом Сент-Альдегонд; 2) Артур-Франсуа [Arthur-Francois de Rochechouart-Mortemart, prince de Tonnay-Charente, (1812 – 1840)]; 3) Генриетта-Эмма [Henriette-Emma de Rochechouart-Mortemart (1814–1920), её  супруг
Альфонс Кардевак маркиз  Авранкорт; 4) Александрина-Шарлотта-Мари [Alexandrine-Charlotte-Marie de Rochechouart-Mortemart (1816 – 1862)], 5) Сесиль [Cecile-Victurnienne de Rochechouart-Mortemart (1817– 1888)] – супруг гр. Эрнест Гёбриан; 6) Берта
[Berthe-Victurnienne de Rochechouart-Mortemart (1825-1883)] – супруг  
Этьен принц Бово-Краон.
Источники:
1. Дневник Долли Фикельмон 1829 – 1837. Весь пушкинский Петербург. М., "Минувшее", 2009, стр.415, 416, id=id=421.html.html,422, 426, 431, 518, 519, 524, 636;
2. Сайт НАПОЛЕОН И РЕВОЛЮЦИЯ:
http://impereur.blogspot.com/2010/03/casimir-louis-victurnien-de.html
3. 
Casimir-Louis-Victurnien de Rochechouart de Mortemart - Wikipédia fr.wikipedia.org/

[50] Сент-Альдегонд Жозефина Аделаида Бурлон де Шаванж, урожд. маркиза де Турзель, гр. (1789 – 1869)
 фрейлина фр. королевы Марии Амелии Бурбонской, вдова франц. маршала Пьера Франсуа Шарля  Ожеро герц. Кастильоне,  2-й муж  с 1817 шурин  Мортемара гр. Шарль Камий Жозеф Бальтазар де Сент-Альдегонд  (1787– 1853)  – атташе  франц. посольства в СПб., поздн. франц.  посланник в Голландии.  Лихтенштейн  перед eё именем (как и ниже перед именем eё дочери)  обозначил  eё  титул буквой H – Herzogin, хотя герцогиней она была по первому мужу, а в описываемое время  должна была носить титул графини, который  приобрела через 2-го мужа  графа Сент-Альдегонда (см. прим 33). Вероятно, по своей суетности  и рассчитывая на неосведомленность петербуржцев, по-прежнему представлялась  герцогиней (Дневник Долли, стр.55,60,69,414,415,431).

[51] Клементина Сент-Альдегонд (?– 1838) – старшая дочь  супругов Сент-Альдегонд, племянница жены Мортемара.

[52] Дневник Annette, стр. 136-137.

[53]  Беарн  Луи Гектор Галар де Брасак, гр. (1802 – 1871), дипломат, сотрудник  франц. посольства в СПб., свойственник герц. Мортемара (племянник его невестки  Жозефины Сент-Альдегонд), впосл. посол.

Крюссоль  Арман Виктюрьен, гр.
, с 1837 герц. (1808 – 1872) – племянник  Мортемара, сотрудник франц.  посольства в СПб.

[54] Массов – лицо неустановленное,  вероятно, военный атташе прусского посольства.

[55] А.Н. Вульф. Дневники. Запись от 18 августа 1830.  Любовный быт пушкинской эпохи. Т.I, стр. 306

[56] Летопись жизни и творчества Александра Пушкина в 4-х томах. Т.3: 1829–1832, стр.
927. Из-во "Слово", 1999 г.

[57] Лагрене Теодорос Марие Мельхиор Жозеф, де (1800 – 1862)  – см. прим. 17.
[58] Иллюстрация с сайта  

[59] Князь Николай Андреевич Долгоруков (1792 или  1794 по данным кн.
Петра Долгорукова — 11/ 23.04.1847, Харьков) гос. деятель Российской империи, с 1833  генерал от кавалерии, генерал-адъютант, Литовский, а с 1840 г.  Харьковский, Черниговский и Полтавский генерал-губернатор.  В 1827 г. участвовал в персидской компании, затем в турецкой 1828 г., за что удостоен  звания генерал-майора. После убийства русского посла в Персии А. С. Грибоедова был назначен на его место (01.04.1829 – 30.06.1830) с формулировкой "съ особымъ порученiем". О его назначении, как видим, уже было известно в обществе,  поэтому Ф. Лихтенштейн, рассказывая о санном катании 16/28 марта 1829, представил его   (тогда еще в звании генерал-майора) как "посланник Долгорукий".
Источники: 1) Петр Долгоруков. Сказание о роде князей Долгоруковых. СПб,1840, стр.101-102; 
2)
http://ru.wikipedia.org/wiki/ 3) сайт ИСТОРИЯ ПОЛТАВЫ:  http://histpol.pl.ua/ru/glavnaya?id=3899

[60] Станислав Станиславович Потоцкий (1787-1831) – обер-церемониймейстер двора, тайн. советник, муж Екатерины Ксаверьевны Браницкой, сестры Е.К. Воронцовой.

Малышка – Софья Урусова.

Князь  Волконский
Григорий Петрович (1808 – 1882)  – сын министра двора, св. князя генерал-фельдмаршала Петра Михайловича Волконского (1776 –1852). Григор. Петр. с 1830 г.  чиновник Азиатского департамента, с 1835   камергер, позд. попечитель Петербургского учебного  округа.

[61] Postillon (франц.) кучер почтовой кареты, в случае – возница, правящий санями.

[62]  tournant (франц.)  – кружение, круговорот. 

[63] Граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков
м. в прим.15)

[64] Керентлов – лицо неустановленное. Вероятно, прусский дипломат, судя по остзейской  фамилии.

[65] Здесь  описка – 14 мая (02.05)  Лихтенштейн  сам же рассказывал о спуске со стапелей на воду этого 110-пушечного корабля. Вероятно, в октябре  состоялась  его закладка.

[66] Находится в 48 км.  на  юго-запад  от Граца – главного города австрийской земли Штирия. В Австрии имеется несколько замков, принадлежащих семье Лихтенштейнов, – один из них около Мёдлинга,  другой из древнейших (ХII век) –  близ Юденбурга, некогда был вотчиной  жившего в ХIII веке менестреля Ульриха Лихтенштейна; замки в Зулцере, в Кламме близ Глёгница,  Хоенэмзер на Дунае (в провинции Форарльберг) – и другие.

[67] Эти сведения из  лихтенштейнских газет “Volksblatt” от 17.9.1997  и “Liechtensteiner Vaterland” от 11.9.1997, присланных автору сайта  бароном Э.А. Фальц-Фейном.


 

 

1 | 2 | -3- | 4 | 5 | 6 | 7 |

© 2005-2019 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.