Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | -2- | 3
 


Ужель та самая Лолина?


Светлана Мрочковская–Балашова

Я стоял на берегу Фонтанки и дрожал. Не от холода, хотя на дворе лютовала стужа. И даже река, промёрзшая до самого дна, корчилась от холода. Не выдержав его напора и достигнув предела сжимания, донный лед потрескивал зловеще-утробно. Нутряной звук этот ― то ли голос, то ли стон ― гулко перекатывался в пустоте обезлюженных стынью улиц, словно мрачное заклятие чревовещателя. От чего тревога, томившая меня с того самого момента, как только я оказался перед этим великолепным дворцом на набережной Фонтанки, превратилась в панический ужас.

Задрожал ещё сильней, постукивая зубами от жуткого страха вновь возвратиться в ту жизнь, которую давным-давно покинул с таким облегчением. Нет, не 180 лет ― вечность, бездонные духовные пропасти и немыслимые выси взлетов отделяют меня от неё! Я стоял и смотрел на окна дома, где обитают некогда самые дорогие для меня существа: дочь и её мать ― женщина, самозабвенно любимая мною в лучшую пору моего прежнего бытия. В мельтешащих на шторах тенях чудился лик бесподобного создания ― юной девы, ради которой я продолжал тогда влачить свое бессмысленное существование.

Цоканье резвых копыт заставило меня ретироваться за ствол дерева. К дому лихо подкатила карета. Кучер шустро соскочил с козел и распахнул дверцу экипажа. Из него выскользнула высокая стройная женщина с густой вуалью на лице. Оглядываясь по сторонам, быстро подошла к парадному подъезду особняка, дёрнула за шнурок звонка. Дверь тут же распахнулась и поглотила незнакомку. Её появление расстроило мои планы. «Нелёгкая принесла! ― осерчал я. ― Что же мне теперь делать? Не околевать же на этом адском морозе!»

Но тут же усмехнулся: «Вот уж не предполагал, что так быстро вживусь в свой прежний образ. Ведь его, реального, давным–давно нет. И сегодняшний я ― всего лишь его личина. А по сути своей ― никчёмное, мало чем примечательное существо. Вдобавок обитавшее до сегодняшнего дня в женской оболочке. «Прости меня, Господи! ― я осенил себя крестным знаменем. ― Знаю, что сие есть справедливое воздаяние за прежние грехи мои тяжкие. Знаю и благодарствую. И смиренно склоняю голову перед волею Твоею».

Однако следом мелькнула шальная мысль: «Ежели я всего лишь тень того, могучего и всесильного Fashionabel, значит я бесплотный! И, следовательно, запросто могу просочиться в любую щель. Сейчас же воспользуюсь этим».

Решительно шагнул к парадному входу, дёрнул колокольчик. Вышколенный швейцар немедленно отворил дверь, в которую я бесшумно прошмыгнул. Не увидев никого, привратник удивился, растерянно высунул голову наружу, заозирался по сторонам. Улица пустынна ― ни живой души окрест.
― Чур, чур меня! Наше место свято! ― запричитал он, мелко крестясь. ― Адские козни! Знать, не к добру это!

А я, посмеиваясь, взлетел наверх, перепархивая через широкие мраморные ступени великолепной парадной лестницы, и едва не столкнулся с входящей в залу гостьей. Впрочем, «столкнулся» ― это я так, для красного словечка, завернул! (Ох, и набрался же я словесных изысков в своем нынешнем плебейском бытии!). Столкнуться с ней я, бестелесный, конечно, не мог, но с удовольствием обдал её ледяным полыхом. Она зябко поежилась, пробормотав: «Брр! Yesus Mariе! Ну и аквилон!»

Опередив незнакомку, я проскользнул вперед и тут же увидел её ― свою зазнобушку Марью, «зазнобу сердца молодецкого», как сказал этот шалопай Пушкин. И сердце моё (что и говорить, давно уже не молодецкое) болезненно ёкнуло ― я и вправду почувствовал укол в том месте, где у человека полагалось быть сему органу, и даже схватился за него, но рука прошла сквозь пустоту, не обнаружив сего вместилища человеческих сантиментов.

«Всех Аспазия милей: Черными очей огнями, Грудью пышною своей… Она чувствует, вздыхает, Нежная видна душа, И сама того не знает, чем всех больше хороша», ― всплыли в памяти вирши одописца Державина, посвященные ей, юной супруге екатерининского вельможи, только что заблиставшей в свете. Безумная страсть к ней давно уже угасла, уступив место искренней дружбе, продолжавшейся до самой моей смерти.

― Лолина! ― вскричала Марья и заключила в объятья вошедшую в салон даму.

Лолина?! ― я вздрогнул от неожиданности и бесцеремонно, не соблюдая апарансы, уставился на обладательницу этого редкого в России имени. Слава Богу, что я ― невидимка, и моя бестактность не могла фраппировать дам! ― Ужель та самая Лолина, за которой я приударял в свое время и, помнится, даже оставил свой автограф в её альбоме?! Ай-ай-ай! Конечно же, это она! Вот так плезир! – и с усмешкой отметил: – Однако ж как быстро я перешёл на старовременный лексикон!

― Ну, наконец-то, вы приехали! Как я рада вас видеть, дорогая! Да вы совсем замёрзли, бедняжка – у вас ледяные руки! – и Марьюшка стала растирать их своими ладошками. – Немудрено. На дворе холод собачий!
(А княгинюшка-то моя чистокровная, оказывается, тоже имеет вкус к хлёстким просторечным выраженьицам», – хмыкнул я).
― Сейчас я вас согрею.

Всё такая же добрая, умилялся я, для удобства войдя в висевший на стене залы портрет царя Александра Павловича. Эта неуёмная сердечная доброта, пожалуй, самое привлекательное в натуре Марьи Антоновны — всех обогреть, приласкать, накормить, похлопотать «за бедных и несчастных», как она обычно говаривала. Доброта эта по-прежнему светится во всё ещё чудном взоре её карих глаз. Струится в голосе, нежном, мягком и вкрадчивом. В каждом жесте ― грациозном, словно плывущем в такт мелодии.

М.А. Нарышкина. Худ. Джузеппе Босси, 1808 г. Эрмитаж.
Доброта-то ее и привязала меня в свое время крепко-накрепко к ней. Но честно признаться, оное уже нетрудно было сделать со мной, в самое сердце поражённым её божественной, совершенной, невозможной, пожалуй, даже неестественной, красотой, полностью лишившей меня воли сопротивляться её магической привлекательности. Она вила из меня верёвочки. Но так деликатно, так ласково, так кротко, что за счастье великое почитал исполнять все её желания. Она никогда ничего не просила у меня для себя, а всё о других пеклась и делала столько добра, сколько могла. А могла многое, ибо никто не мог устоять перед её чарами…

Марьюшка позвонила в колокольчик.
– Скорей подавай чай! – сказала она вбежавшему в комнату лакею.
А потом с улыбкой Лолине:
– Дайте-ка полюбоваться на вас, красавица вы моя! Все так же хороша! Нет, еще краше стала!

Неизвестный ранее портрет Каролины Собаньской.Худ. П.Соколов, СПб.,1830-е.
В самом деле хороша! ― поддакнул я про себя. ― Марья не привирает ― да и ей ли завидовать прелестям других женщин! Лолина, действительно, расцвела ― нежный бутон распустился пышным летним цветком, как это нередко бывает с тридцатилетними женщинами. Но я уже давно подметил, подобное случается обычно со счастливыми женщинами. Неужели она и вправду счастлива с этим пренеприятнейшим Виттом?! Нет, здесь нечто иное…

Лолина засмеялась:
― Не вам говорить, бесподобная мадам Нарышкина! Сравниться с вами не может ни одна женщина Империи! Да какой там Империи, всей Европы! Так утверждают наши эстеты. А им можно верить, ведь и по Европе-то они вояжируют, пожалуй, лишь с одной целью – осматривать в лорнеты красоток великосветских салонов.

Марьюшка спокойно слушала комплименты приятельницы, по своему обыкновению опустив прекрасные глаза.

Любуясь ею, чувствовал, как волна огромной нежности к ней заливает всё мое существо. Попытался отогнать это наваждение иронией: «Ах, какая скромница! ― ехидничал я. ― Утонченные приемы многоопытной кокетки! Прелестная приманка для неискушенных»

Тут я приметил, что сыпля любезностями, Лолина тем временем исподтишка разглядывает хозяйку своим синим прищуром. Надо сказать, что эта манера щуриться ― то ли от близорукости, то ли для придания большей таинственности своему огненному взору, а сейчас, вероятно, дабы пригасить столь неуместный для случая его жаркий пламень, ― делала её совершенно неотразимой. Я забавлялся новой для себя способностью читать мысли других.

«Время безвластно над ней, ― отмечала про себя Лолина. ― Всё так же обворожительна. И, как всегда, чрезвычайно скромно одета. Истинным богиням не нужны вычурные одеяния! Простое платье ― плутовка, хорошо знает это! ― лишь подчеркивает роскошь её форм. Тело, как у восемнадцатилетней, а ведь пятерых детей родила. Уже не молода… Сколько же ей? Ольга недавно ехидничала – сорок пять… Сорок пять – баба ягодка опять ― пришла на память любимая прибаутка её экономки. Усмехнулась: Фи, какие глупости лезут в голову… Однако ж и в самом деле ягодка – спелая, сочная, ароматная! Такую ягодку так и хочется проглотить».

― Оставим в сторону комплименты и этот неуместный этикет! ― сказала Марьюшка. ― Какая я вам мадам Нарышкина! Помнится, вы обращались ко мне по имени.
― Ах, простите, Марья Антоновна… я хотела сказать Мари… Давно не виделись, поотвыкла…

Слуга внес серебряный поднос с чайными принадлежностями.
― Ступай, Петруша, я сама управлюсь. ― Марья Антоновна стала разливать в чашки чай.

Восхитительный аромат английского чайного сорта защекотал ноздри. До чертиков захотелось отведать хоть глоточек этого живительного напитка, чтобы разогреть остывшую кровь. Ах, штампы так и лезут – какая же кровь у призрака!? Я сошёл с портрета и приблизился к столику.

― Ну, рассказывайте, рассказывайте! Что вас привело в Петербург?
― Об этом чуть позже. Первое ― нижайшие вам поклоны от ваших родственничков, ― Лолина открыла ридикюль, достала конверт. ― Вот письмо от Леона…
― От Лёвушки! ― обрадовалась Марья Антоновна. ― Как он там? Как Ольга?
― Леон по обыкновению хандрит. Лежебока, увалень ― спит все дни напролёт. Не выезжает. Одним словом, ведет самую странную жизнь. А Ольга порхает. Прелестная бабочка ― с цветочка на цветок.
― Хандрит, говорите. Из ревности к Воронцову, что ли? О его романе с Ольгой даже здесь, в Петербурге, судачат. Возмущаются, дескать, завел шашни с кузиной своей жены. Ужель серьезно?! Как же такое терпит Элиза?
― Элизе сие на руку. Больше свободы. Меньше следит за ней, меньше ревнует…

Марьюшка вскрыла конверт с письмом племянника.
― Вы пока потчуйтесь. А я быстренько пробегу письмо Лёвушки.

Лев Александрович Нарышкин. Худ.Ж.Л.Монье, 1805 г.

Она углубилась в чтение. Я воспользовался сиим обстоятельством и отхлебнул из чашки Марьи Антоновны. Блаженное тепло разлилось по всей моей нематериальной сущности. Не удержался и сделал второй глоток. Уж не знаю, как получилось, но хлебнул я довольно шумно. Марьюшка оторвалась от письма, испуганно оглянулась, взгляд её упал на ополовиненную чашку. Она охнула. Листок выпал из рук.
― Что с вами, Мари? – озабоченно спросила Лолина.
Та молча указала на чашку с еще колышущейся жидкостью. Лолина вздрогнула, перекрестилась:
― Маtка Bоsка! Что за чертовщина!
Марья Антоновна позвонила.
― Петруша, принеси мне новую чашку.
― Никак разбили, Ваше превосходительство?
― Нет, хуже! Некто вылакал мой чай!
Петр стал неистово креститься:
― Я так и знал, матушка Марья Антоновна, что этим всё кончится!
― Что всё? Что кончится? ― нервно воскликнула Марьюшка.
― Давеча, опосля прихода к вам барыни, кто-то немедля позвонил в дверь. Привратник Иван открыл ― никого! Только ветер со свистом внутрь ворвался. Не к добру это, барыня. В народе говорят ― к смерти.

Марья Антоновна чуть было не лишилась чувств. Побледнела и Лолина, вспомнив о ледяном полыхе, обдавшем её при входе в залу.

Воспользовавшись суматохой, я заглянул в обронённое письмо от племянничка. Так и знал! Снова хнычет о своей безумной любви к Марье Антоновне. Вспоминает блаженное время, когда верным рыцарем следовал за своей тетушкой из страны в страну ― Францию, Швейцарию, Германию. Позабыв приличия и постылую, впрочем, никогда не любимую им красавицу жену Ольгу. Марья Антоновна вскоре после родов своего единственного сына Эммануила надолго уехала в чужие края для поправления здоровья нашей с ней доченьки Софьюшки. Бедняжка с детства была слаба лёгкими. Я же, всю жизнь мечтавший о сыне, который бы наследовал мне, не мог и не желал признать Эммануила своим ребёнком. Хотя Марьюшка клялась и божилась, что зачала его от меня. И даже дала ему это претенциозное имя, означавшее «С нами Бог». Дабы увековечить в нём мой девиз, ведший меня по дорогам оной ужасной, но победоносной для России войны с Наполеоном. Благороднейший сердцем, умом и характером ― правда, не весьма твёрдом, ― Дмитрий Львович дал младенцу родовое имя (то бишь официально признал своим сыном) и даже сделал его единственным наследником своего некогда огромного состояния. А ведь о ту блистательную пору в России было мало подобных Нарышкину богачей ― 25 тысяч крепостных числилось за ним по реестру!
Человек он, бесспорно, прекраснейший, истинный аристократ ― и наружностью, и манерами, и образом жизни, довольно рассеянным, что вообще характерно для вельмож екатерининской эпохи. Непринужденно учтив, далеко не глуп, с превосходным чувством юмора, за что его прозвали «принцем каламбуров». Помню, Марьюшка рассказывала мне о концерте на её середе, что давал граф Михаил Виельгорский. Среди прочих почтенных людей, собравшихся послушать его виртуозную виолончель, ― князей Трубецкого, Нелединского-Мелецкого, Козловского, Голицына, ― присутствовала и вся эта литературная братия: завсегдатай обжора Крылов, Жуковский, Тургенев – Александр, да ещ этот, хотя и древнейших княжеских кровей, но пустомеля Вяземский – ох, и любит же княгинюшка окружать себя всеми этими писаками! Не лежит у меня к нему душа. При жизни моей ластился, а после смерти осмелился хулить меня. У поляков куража набрался. Не смешно ли – после драки махать кулаками: дескать, царствование Александра, при всей кротости и многих просвещённых видах, особливо же в первые годы, совершенно изгладило личность (надо же до такого додуматься!)… а народ – видите ли – омелел и спал с голоса... а далее и того хуже: все силы оставшиеся обратились на плутовство, и стали судить о силе того-то или другого сановника по мере безнаказанных злоупотреблений власти его... а права опровержения и законного сопротивления ослабли до ничтожества…

Но не буду судить – да простит его Господь! Так вот в конце вечера сей показной вольнодумец Вяземский подходит к моему портрету и с прегнусным злорадством начинает читать мерзкие стишки ветреника Пушкина… Они тут же долетели до Петербурга и мгновенно распространились в многочисленных списках. Как это у него сказано?
Воспитанный под барабаном,
    
Наш Z. был бравым капитаном
(«Z» – это царь, то есть я…Ох, и распустил я горе-вольнолюбцев! Обнаглели!)
Под Аустерлицем он бежал,
      В двенадцатом году ― дрожал;
         Зато был фрунтовый профессор…
(Это уж слишком! Муштру я, в отличие от батюшки – блаженная ему память! – никогда не любил…)
Но фрунт герою надоел ―
     Теперь коллежский он асессор
По части иностранных дел!
И я должен был всë это терпеть во имя звания просвещённого монарха! Марьюшка, пересказывая мне сей пассаж, со смехом добавила: «И представь себе, Саша, твой сердечный друг Нарышкин радостно захихикал и захлопал в ладошки. Хлебом его не корми, дай только посмеяться над другими. Неправда ль, остроумная эпиграмма?».

Помню, я рассмеялся и ответил словами нашего славного баснописца: «Ай Моська, знать, она сильна, коль лает на Слона». Но с того времени проникся ещё большей неприязнью к этому наглому юнцу. Видите ли, гением себя мнит (каковым я его тогда не считал)... ради пустого ухарства позволяет надсмехаться даже над священной особой царя! Э, мой друг, вижу, в тебе прежний Александр заговорил. Ну-ка возьми себя в руки – перестань пыжиться! Ишь ты, «священная особа»! – все мы равны перед Господом! Уф, нелегко избавиться груза прошлого! Теперь-то я понял, сколь гениален наш Пушкин. Но в ту пору по своей душевной незрелости и высокомерию не сумел оценить его редчайшего таланта. Я осуждал его поступки, вроде бравады афеизмом, ― по мнению большинства, довольно невинные и вполне извиняемые его молодостью и пылкой африканской натурой. Возможно, богохульное сочинение «Гавриилиада» на самом деле не более чем юношеская бравада, но я увидел в нем намёк на мою связь с невестой брата Николая ― Шарлоттой. Мне постоянно чудились придворные перешептывания. Ах, если б только чудились…После рождения Сашки-младшего слушок о моем отцовстве усилился. Уж больно был он похож на меня лицом… Как потом оказалось и характером, сентиментальным и нерешительным. А уж после того, как я надумал передать престол не цесаревичу Константину, а Николаю, в истинность сего слуха уверовали даже те, кто не придавал ему значения.

Вот и получается, злоязычный пиит пострадал за дерзкое разглашение всему миру жгучей тайны! Ведь до сих пор молва не умолкает, что правом первой брачной ночи на самом деле воспользовался не супруг, а его венценосный брат. Так что «афеизм» Пушкина стал лишь предлогом для заслуженной кары! Да и был ли он безбожником? Во всяком случае, в зрелом возрасте стал истовым христианином и, умирая, проявил столь высокое христианское чувство, каковое днём с огнем не сыщешь в тех, кто всю жизнь обивает в молитвах колени!

Что же касательно Нарышкина, я не имел права сердиться на него. Он имел все основания ненавидеть меня. И тем не менее проявлял редчайшее, восхитительное, великодушие и ко мне, и к своей супруге. Мало найдется на свете подобных ему людей! Единственный непростительный по моему разумению грешок за ним водился: слишком был расточительным, склонен к роскоши, сластолюбив. За последнее качество его окрестили «королем кулис», но это нимало не огорчало его и даже скорее радовало. Впрочем, меня тоже попрекали в сей слабости и, должен признаться, справедливо. Пагубное влияние бабушки! Избежать его было невозможно ― оно у нас, её отпрысков, в крови, мы воспитывались в атмосфере сладострастия, распущенности нравов, не только не порицаемых, но и возведённых в культ эросу. Эх, молодость ― лихая, беспечная! Но как же дорого обошлась мне сия беспечность. До сих пор пожинаю её плоды! И Бог весть, сколько ещё жизней буду расплачиваться за своё преступное легкомыслие, обернувшееся большими бедами (ах, если б только для меня, ничтожного!), но, прежде всего, для России! Ведь корни всего, что постигло в дальнейшем мою Родину, тянутся из моей, Александровской, эпохи. Ну да ладно, довольно сетовать! Все несчастия ниспосылаются Богом ― человеку, народу, стране ― для поучения, испытания. А главное, чтоб служили добрым уроком для грядущих поколений…


Дмитрий Львович Нарышкин. Худ. Людвиг Гуттенбрунн. Начало ХІХ в.

В тот момент мне почудилось, что величавый красавец в обер-егермейстерском мундире при всех регалиях, изображенный во весь рост модным в то время художником, подмигнул мне и одобрительно кивнул головой. Этот портрет Дмитрия Львовича висел на противоположной стене залы как раз визави того, в который я вошёл. Губы Нарышкина зашевелились. И я отчетливо услышал: «Валяйте дальше, Ваше… уж и не знаю, как мне вас теперь величать! Я никогда не сомневался в вашем добром ко мне благорасположении».

Меня слегка покоробило его амикошонство. Но я сдержался, вспомнив о своем нынешнем, весьма незавидном положении. И наиучтивейшим образом мысленно ответил ему:
«Ты прав, мой друг, я любил тебя искренно. Единственно, чего я не одобрял, так это твоего безумного мотовства, твоих пышных приёмов с ломящимися от яств столами и обильными возлияниями. И этого твоего оркестра роговой музыки… Конечно, неплохо иметь оркестр народных инструментов. Вот и великий князь Николай довольно недурно играет на рожке. Может, пригласишь и его к себе в оркестранты? ― со смешком спросил я Нарышкина. ― Но золотить инструменты ― это же расточительство! Чистейшей воды бравада. Своим богатством, показным хлебосольством ты стремишься пускать пыль в глаза людям. Ну и пропылил всё своё состояние, дружок. Сия неумеренность, в конце концов, привела тебя к разорению, учреждению над тобой попечительства. Эдакое унижение ― на склоне дней получать пенсион…».

При последних словах благодушное, всегда невозмутимое лицо вельможного Нарышкина исказилось злобой. Мне ещё никогда не доводилось видеть его таким. Безобразно искривив губы, он прошипел: «А кто учредил это попечительство? Ваша добрейшая Марьюшка, ангел во плоти, образец сердечности и сострадательности! А ведь именно она немало способствовала расстройству моего состояния! И по её же требованию мне, одному из первейших российских вельмож, выделили на годовое проживание всего лишь 40 тысяч рублей ассигнациями!»

Обмен любезностями принимал нежелательный оборот.



 
1 | -2- | 3
© 2005-2019 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.

Рейтинг@Mail.ru