Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | -3- | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10
 

Семь снов о Леонардо


С. Мрочковская-Балашова

Сон первый: Пастушка из Аркадии.
Вокруг сплошное сияние. Слепит глаза. Сверканием золота, хрустальных зеркал, яхонтов, алмазов, изумрудов. Рассыпанные по бархату и парче платьев, переливаются, искрятся. Радужными огоньками вспыхивают в тициане волос прекрасных дам. Звон венецианских бокалов, бряцание мечей и копий. Пиршество флорентийских патрициев. Уж так мне приснилось. Понимаю, что здесь я вроде бы не ко двору. Но знаю об этом только я. Пирующим же невдомек – ведь я невидима. Праздный гул залы перекрывают звуки звонистой лиры и еще более зазвонистой песни. Факелы резко высвечивают лицо поющего. Ох, какое некрасивое! Сильно выдвинутый подбородок. Неуместный нос. Уточкой! – фыркнула я. Точь-в-точь как у сеньоры, сидящей рядом, в кругу матрон. Я сразу узнала ее – Лукреция Торнабуони, его мать.


Джорджо Вазари. Портрет Лоренцо Великолепного.
Доменико Гирландайо. Лукреция Торнабуони.


Любовно посматривает на сына. «Голосистость-то у вас перенял», – восхищенно шепнула ей соседка. «Стихомузыка тоже от нее»! – загремел чей-то голос. Рокочет, гулко перекатывается по залу басовитым эхом: «От неё! Не–ё-ё! Не-ё-ёё!». Странно, но слышу его лишь я. Озираюсь, пытаюсь понять, откуда исходит. Сделать это нелегко в перекате пирующих звуков. Уловила рокочущий поток. Поплыла против его течения. Уперлась в сундучок, прикрепленный к стене залы. Рокот шел из его замочной скважины. «Рот истины», – догадалась я. Слышала, слышала об этом нововведении патрициев. Одна из последних отрыжек Флорентийской республики. Поблажка плебсу. Обиженные, алчущие возмездия, могут теперь опускать свои жалобы-доносы в эти коварно лыбящиеся пасти. Вон идет один вдоль дворца. И мимоходом, озираясь по сторонам, чтобы не дай Боже, кто увидел, опускает поношение в зев чудища. Через горло оно попадает в его утробу – урну, запертый сундучок внутри залы. Чует сердце – сие дьявольское изобретение придумал несгибаемый «поборник справедливости» – доминиканец Савонарола. «Нет! – возразил мне Невидимый. – Мода эта пришла из Венеции. В Вероне, Риме, а теперь и во Флоренции – на цоколе палаццо делла Раджоне, где сейчас идет пир, зияют эти зловещие пасти».


Рим. Уста истины.


Картинки замельтешили. «Как на экране испорченного телевизора», – мелькнуло в голове. При этом я ничуть не удивилась неуместности подобного сравнения здесь, в эпохе Кватроченто, в которую меня занесло сновидение. Картинка установилась – я увидела карнавал. Флорентийский люд распевает канцоны. Тот же голос рокочет: «Его канцоны, его кан-цо-о-о-ны!». – «Эка,  назойливый!» – раздосадовалась я на непрошенного чичероне.
Толпа подхватила меня и вынесла на площадь Сеньории с кафедральным собором Santa Marie del Fiore. Я шмыгнула в его широко распахнутую дверь в надежде укрыться от своего навязчивого гида. Молящиеся возносили Богу души под проникновенное пение хора. «Его лауды поет, его ла-у-д-ы-ы», – раскатился бас Невидимого. «Фу ты, напасть какая – назойливый и тут достал меня!»
Мелодия резко сменилась. Наполнилась любовной истомой. Вижу себя уже не в храме, а у стены какого-то дома. Под его балконом кавальеро взывает к возлюбленной:

О, как молодость прекрасна,
Но мгновенна! Пой же, смейся,
Счастлив будь, кто счастья хочет,
И на завтра не надейся...

«Его амето», – наставляет все тот же досадный голос. «Амето-аме-то-то-о-о-о», – гудит в ночном поднебесье.
Счастлив будь, кто счастья хочет,
И на завтра не надейся... –

звучит рефреном в дворцовом зале, где я снова очутилась. Вглядываюсь в лицо поющего. Глаза лучатся умом и негасимой грустью, скрашивают его некрасивость. Преждевременная печаль – преждевременная зрелость? Он ведь молод, почти юноша. Ну да, юноша – ему сегодня исполняется двадцать.
«Bravo! Bravissimo!». Вослед дробное чоканье чарок. Пирующие хвалят песню, пьют в честь рожденника. Вот вскочил один – совсем еще мальчик. Черноволосый. Лицо – утренняя лучезарность. А тело… в моем воображении  всплыла легкая и гибкая фигура леопарда. Та же грациозность, гибкость, владение каждым мускулом. Голос у него звонкий, юношески восторженный:
– Мой дорогой брат! Своим пением ты усладил наши сердца!


Джулиано Медичи. Худ. Сандро Боттичелли.
Симонетта Веспуччи. Худ. Сандро Боттичелли


Рядом с ним юная дева. Кивает головкой – будто колокольчик от шелеста воздуха. Невидимый подсказывает: «Это младший брат того, кого чествуют, – герцог Джулиано Немурский»:
– Все желают тебе здравия, провозглашают тосты за твой талант и доброту. Бог свидетель – всего этого у тебя в избытке! – звенит голос герцога. – Но никто не помянул о твоей мудрости. А ведь ты, брат мой, мудр не по летам! За это тебя и избрали правителем Флоренции. Замечательный подарок к твоему совершеннолетию! – лучезарность белозубо вспыхнула. – Так выпьем же за мудрого правителя нашего города! Viva Лоренцо!
– Viva Лоренцо! Пусть сбудутся твои мечты! – нежным ручейком прожурчал колокольчик.
– Да услышит тебя Господь, прекрасная Симонетта!» – грусть в глазах Лоренцо ласково улыбнулась.
Он галантно склонился пред Девой. Ее лицо мне знакомо.
Но где я его видела? Ага, вспомнила! – Весна Боттичелли! Мадонна на многих полотнах художников Кватроченто! Да, это она – Симонетта Каттанео, дама сердца Джулиано. Флорентийские Ромео и Джульетта! Только юная Джульетта уже замужем за каким-то Веспуччи. Наверное, старый, лысый и толстый, недобро подумала я о нем...
– Ты ошибаешься, – прочитал мои мысли Невидимый, – флорентийский торговец Марко Веспуччи, муж Симонетты, не старый – ему чуть более тридцати, и не лысый. Он из славного рода Веспуччи. Разве тебе неведомо, что именем его кузена Америго Веспуччи назван Новый свет?
Женское любопытство взяло верх, и я, неожиданно для себя, вступила с Назойливым в разговор.
– Конечно же, он богатый – мошна с деньгами? И Симонетту купил?
– Родители Симонетты – знатный генуэзский торговец Донато и его жена Лукреция Каттанео, также богаты. Но таковы сословные обычаи – дочь купца должна выйти за равного. А Марко Веспуччи вполне достойная пара – и богат, и пригож, и во дворец вхож.
– Но она же еще девочка!
– Да, ей шестнадцать. Для эпохи, в которой ты сейчас находишься, нормальный возраст для замужества.
«В самом деле, мелькнуло в голове, ведь обычай этот – рано отдавать девиц замуж – продолжался до конца ХІХ века…»
– Чего же ты тогда удивляешься? – ответил Читающий в чужих душах. – Веспуччи привез Симонетту во Флоренцию сразу же после свадьбы. И тут же представил ее ко двору. Вскоре в городе не осталось ни одного благородного сеньора, который бы остался равнодушным к чарам прекрасной Симонетты. Если б только аристократы – все флорентийцы без ума от этой Звезды Генуи.
– Звезды Генуи? Разве она не из Порте Венере?
– Там она родилась. Когда же ее родители разбогатели, переселились в Геную…
Картинка дрогнула и снова сменилась. Кишащие народом трибуны. Шум, гомон, гудение рожков, пронзительное свирестенье свистулек, пищалок. «Никак футбольный матч? – и тут же сама себе возразила: - Какой футбол в XV веке!».
– Ты снова ошибаешься. Италия – родина футбола, – вмешался Вездесущий. – Особенно им увлекаются во Флоренции и потому называют Calico fiorentino.
– Но ведь родиной футбола считается Англия?
– О, в мяч играли еще 4 тысячи лет назад. В Элладе, Египте, Китае, древнем Риме. Кальчо – старинная народная итальянская игра. Мяч можно отбивать кулаком или ногой, однако брать его в руки запрещается. Но сегодня народ собрался на La Giostra – рыцарский турнир. Джулиано устроил его в честь дамы своего сердца…
Кавалькада рыцарей с копьями в руках уже выезжает на ристалище. Впереди Джулиано Медичи. Рядом с ним гарцует Симонетта Каттанио. При виде ее толпа загудела. Талия Симотетты схвачена золотым пояском. К нему прикреплен маленький изящный меч. «Неужели и она будет участвовать в турнире?», – промелькнуло в голове.
– Таков ритуал. Пояс и меч подтверждают ее согласие быть дамой сердца рыцаря, – пояснил Невидимый.
Дамы занимают места в ложах. Раздается клич герольдов. Рыцари выезжают на игралище. Зрители замирают. Взоры всех устремлены на Почетного рыцаря. Он подает знак – турнир начинается под оглушительное гудение труб… Однако это состязание напоминает театральное представление. Пытаюсь понять, в чем дело. «В Италии давно уже запрещено состязаться копьями без наконечников, чтобы не было кровопролития. Да и турнирные мечи не такие, как на поле сражения, – короткие и тупые. А в последнее время их и вовсе делают из обтянутой кожей китовой кости», – вразумляет меня невидимый чичероне.
Джулиано перед вступлением в джиостру соскакивает с коня. Разворачивает знамя с ликом Симонетты. Ветер заиграл полотнищем, но вдруг замер, нежно разгладил его, и под изображенным на нем портретом отчетливо стала видна надпись: La Sans Pareille – Бесподобная. Джулиано совершает почетный круг по игрищу. Сопровождаемый ревом трибун. Невидимый зашептал:
– Симонетту по просьбе Джулиано нарисовал Боттичелли! Тот самый, который обессмертил ее в своих полотнах.
Рыцарь снова вскакивает на коня. Гибкий, сноровистый леопард. Ловко орудует копьем. Одного за другим выбивает противников из седла. Имя Симонетты – его победный клич…
Последовала рукопашная схватка. Сражаются на мечах. Джулиано быстро, одного за другим, повергает противников наземь. Достойнейший из достойнейших! Победитель! И как таковой по ритуалу джиостры выбирает королеву любви и красоты – Бесподобную Симонетту. Королева вручает награды отличившимся рыцарям. Коленопреклоненно они выслушивают ее похвальную речь…
– Запомни, – прогудел Всевидящий. – Этот записанный в летопись Италии турнир состоялся 28 января 1475 года.

Значит, была зима? Но я вижу сад – гранатово-апельсиново-лимонный. Впрочем, это всего лишь сон. В нем – другой черед времени. Пространства и сезоны года в сновидениях неподвластны земным законам. Вот беседка. В ней двое влюбленных. Какая красотища вокруг! Струи фонтана, воспарив до предела сил, низвергаются пенистыми водопадами. Брызгами рассыпаются по деревьям. От живительного кропления листва померанцев совсем потемнела. Золотисто-оранжевые плоды сверкают на ней шарами рождественской елки. «О Тannenbaum! O Тannenbaum!» – зимними колокольчиками звенит летний сад. В ликующий трезвон вплетается переклик звоночков из беседки. Я вся превратилась в слух. Но до меня – ведь парю высоко над садом – долетает лишь прерывистое позвякивание.
– О, любимая!…моя душа расцвела… дух озарился солнцем…

Кто без дара небес небо возможет постигнуть,
Бога кто обретет не богоравной душой?…
Легкое дуновение ветра относит в глубь сада бренчание колокольца. Опускаюсь ниже, приникаю ухом к куполу беседки, чтоб не пропустить ни слова из этой Песнь песней – наивно-чистой, простодушной и искренней (но разве может быть иной песня Любви?).
– … я прозрел для красоты и добра… немею от восторга… трепещу пред всем, что солнцу подобно...
Глаз никогда не увидел бы солнца, если бы не был солнцеподобным!...
– … да, Плотин вторил Платону: любовь окрыляет, возвышает, отзывается нежный бубенчик. – Любовь спасет мир… так говорит твой брат…
– Лоренцо преклоняется пред Платоном! Я тоже! И все наши друзья, наши приспешники…
Бубенчик заливается смехом:
– Приспешник – это кто поспешает на помощь к сроку, ко времени. Надеюсь, что я, твоя приспешница, не опоздала?
– Нет, это я опоздал! Не сумел упредить противного Веспуччи!
– Да, не сумел, – печально звякнул бубенчик. – У нас осталось так мало времени…
– Мало?! Вся жизнь! Я никогда не оставлю тебя!
– Мы будем неразлучны лишь на небесах.
– Будем неразлучны и на земле… вечно неразлучны!
Бубенчик хрипло всхлипнул. Забыв осторожность, я свесила голову и заглянула в беседку. Симонета плакала, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Колоколец прерывисто забренчал:
– Ты плачешь от любви?… это самые прекрасные слезы… смотри, я тоже плачу… Но давай не будем горевать. Ведь Лоренцо создаст для всех нас идеальное государство Платона! Аркадию. Рай на земле. Вот увидишь – ему удастся это! И мы с тобой… и со всеми приспешниками пособим ему!..

Внезапный порыв ветра сдунул меня с крыши беседки. Закрутил в вихре, как опавший осенний лист. Поднимал все выше и выше. Вдруг я почувствовала, что лечу. Чем объяснить несказанную радость полетов во сне? Атавизмом? Пробуждением птичьей сущности из другого земного бытия – в несказанно далекие, незапамятные и смутные, подобно сновидению, времена? Или же ликованием души, вырвавшейся из тенет тела?
С высоты птичьего полета открылся город-арена. Вокруг арены трибуны – мягкие холмы с белыми палаццо по склонам – виллами патрициев. Сверху видны только крыши да свечки кипарисов вокруг них. Сама арена – пестрядь с вытканными на ней куполами и пиками церквей и колоколен, дворцами, мостами над змеино-извилистым Арно. На этом уступленном горами пространстве ютится Флоренция. Возможно, я жила в ней в какой-то иной жизни. И все это – воспоминание о прошлом, чаще всего являющееся во сне. А, может, просто сон во сне? Ведь так бывает. Сон или проявившееся в нем воспоминание – не имеет значения. Важно, что всё здесь до боли знакомо мне.



 

И эта история Джулиано и Симонетты тоже знакома. И по-прежнему волнует меня: нет ничего печальнее на свете, чем повесть о трагической любви… Волнует и всю Флоренцию. Хотя флорентийцам еще неведомо, какая судьба уготовлена влюбленным. Мне-то, залетевшей сюда из будущего, она известна…
Ко мне подплыло белое облако, и чувствуя, как устали мои ненатренированные крылья, я с облегчением опустилась в его пушистость. Нежась в ней, размышляла о Симонетте.
Сейчас она упивается славой, затмив ею даже Бессмертную Беатриче Данте. Поэты, и наипервейшим Лоренцо, наперебой воспевают ее в своих амето. Художники воспроизводят ангельские черты в образах мадонн. Филиппо Липпи, монах и сластолюбец, гремящий на всю Флоренцию любовными похождениями, обожествил ее в своем знаменитом творении «Молящаяся Мадонна с младенцем и двумя ангелами». Картина висит на вилле Джулиано Podggio Imperiale. Он молится на лик любимой, как на икону… А Боттичелли…
Голова затуманилась. Мысли стали путаться. И я погрузилась в сон. Оказывается, во сне тоже спят…

Сон во сне или воспоминания о прошлом.

Шуршали страницы старинного фолианта, который я читала во сне. Они рассказывали о Кватроченто. О заре Возрождения, занявшейся во Флоренции в 14 столетии. О празднествах, во время которых носили не лозунги и портреты правителей, а шедевры великих художников. О том, как заря эта во времена Лоренцо Великолепного обернулась ярким сиянием золотого века. Вся Европа славославила двор просвещеннейшего и мудрого политика, музыканта, покровителя искусства, ученого, поэта. После смерти Великолепного его стихи забыли. Вспомнили только через два с лишним века, собрали, издали. Заново открыв его миру.
Какой век, какая раскрепощенность духа! – ликовала моя душа под шелест истории. – Ожила античность с ее культом Эроса. Любовь – бутон человеческой души – сбросила христианский покров греховности и расцвела пышным цветком…
Перелистываю историю Медичей…Первые банкиры Италии… основатели крупнейшей европейской торгово-банковской компании… Колдовская сила денег возвела этих буржуа не только во дворянство. Их старинный род поставлял Флорентийской республике правителей без малого три столетия…Восседали на герцогских тронах. И на папских: сын Лоренцо – Джованни в 1513 стал папой Львом X, внук Джулио – в 1523 папой Климентом VII. И даже на королевских. Правнучка Великолепного Екатерина Медичи, дочь герцога Лоренцо Урбанского, вышла замуж за французского короля Генриха II. А после его смерти в 1559 захватила власть и самолично правила страной. Сыновьям же своим – Франциску II, Карлу XI и Генриху III (всех раньше себя, последовательно, в гроб свела!) оставила лишь право номинальных королей. Обессмертила она себя кровавой Варфоломеевской ночью 1572 года – вырезала, разом уничтожила своих прежних союзников гугенотов… Летопись убеждает: Медичи были жестокими, не гнушались никакими средствами в борьбе с противниками. Имя их стало синонимом коварства, хитроумных интриг, алчности к власти, наслаждениям и деньгам. Но были среди Медичей и другие – правители Флоренции Козимо Старший, Лоренцо Великолепный, Козимо I. Обессмертившие себя и эпоху не коварством и жестокостью, а мудростью и просвещением. Свое богатство употребляли не только для возвеличивания рода. Нашли капиталу своему более достойное применение – обращали его в красоту. Обагренный кровью след Медичей стерся, их злодеяния подзабылись. А красота осталась в веках…


Фолиант захлопнулся. Но я продолжаю спать. Картинки снова замельтешили. Будто лента видеомагнитофона перематывалась. Время скакнуло на два года вперед, в 1476. Весна – сырая, бессолнечная. Из-за белесых туманов, окутавших холмы и особенно густых над долиной, город кажется миражным видением – вот-вот растворится в воздухе, исчезнет, превратится в Ничто. Фу, как неуютно! – я даже поежилась.



Сандро Боттичелли. Симонетта Веспуччи. 1475?


Вижу Симонетту – Боже, как она бледна, как исхудала! Из-за недомогания не выходит из дому, печально сидит у окна, зябко кутается в пуховую шаль, подаренную ей посланцем русичей. Она давно уже не виделась с Джулиано. От этого еще больше кручинится. Кашель разрывает грудь. Из легких сыплются на белый кружевной платок кровавые вишни…

– То, что ты видишь, – иллюзия, рожденная сырой, промозглой погодой, – услышала я коварное нашептывание Невидимого. – От гнилых весенних испарений люди часто впадают в бредовое состояние. На самом деле все было не так – Симонетта чахла не от чахотки!..
– Чахла не от чахотки, – машинально повторила я. И вдруг сообразила, почему болезнь эту называют чахоткой. От «чахнуть» – раньше мне не приходило в голову. – Не от чахотки, говоришь?! Тогда же отчего так рано ушла из жизни? Ведь от этой неизлечимой хвори врачеватели и приговорили ее к смерти!
– Да, приговорили! Но Джулиано нашел средство спасти ее.
– И что же это за средство?
– А ты, оказывается, любопытный. Ну что ж, слушай!
– Любопытный? – удивленно переспросила я. Но тут же спохватилась: ну да, Всеведущий не перепутал мой пол – ведь я явилась сюда в облике мужчины.
– Жил в то время во Флоренции Доменико Салцедо, известный алхимик и охотник на вампиров. А они, как известно, бессмертны. Салцедо уже не раз спасал людей от смерти, превращая их в упырей.
– В упырей? – озадачилась я.
– Чему ж ты удивляешься? Высасывая кровь молодых здоровых людей, вампиры обновляют свою и таким образом продлевают себе жизнь. Ведь в ваше время средство это – переливание крови – широко используется в медицине. А способ тот же, хотя и не такой жестокий: от одних берут, другим вливают. Вот и Джулиано, не желая потерять возлюбленную, решается на крайнюю меру – превратить ее в вампира…
– Побойся Бога! Какие небылицы рассказываешь! – возмутилась я.
– Небылицы?! Но ведь именно так и было! Герцог призвал к себе Доминико, поручил ему поймать вампира и привести его во дворец к умирающей Симонетте. Взял с него клятву, что никто, ни единая флорентийская душа, не узнает об этом. Тайну эту Медичи действительно держали за семью печатями много веков. Лишь недавно она всплыла наружу…
– Не с твоей ли помощью? – съехидничала я.
Ощутимо почувствовала на себе презрительный взгляд Невидимого.
– Я, Бдящий дух Флоренции, – безмолвный свидетель происходящего в веках, – ответил он со сдержанным достоинством. – Если б ты знал, очевидцем скольких жгучих тайн являюсь я. Но ни одна из них не вырвалась из меня!
Он немного помолчал и назидательно добавил:
– Все тайное рано или поздно становится явным!
– Но ведь мне-то рассказываешь?!
– Ты из сновидения – тебе можно. Какой здравомыслящий поверит снам! К тому же они быстро забываются.
– Ну не сердись, не сердись. Продолжай свой рассказ.
– Той же ночью Салцедо привел вампира в комнату Симонетты. Упырь сразу же укусил ее. Доминико умел не только ловить вампиров, но и владел средством умертвлять их.
– Ведь они же бессмертны?!
– На то он и был алхимиком. Ему удалось сотворить рецепт умертвления кровососов. Тот, которого он привел к Симонетте, тут же был уничтожен.
– А что Симонетта?
– Через два дня она превратилась в вампира. Каждую ночь ей приводили самых красивых юношей Флоренции, и она пила их кровь. Ей удалось прожить еще год. Но ровно через двенадцать месяцев, 26 апреля 1476 года, день в день смерти вампира, она сама умерла. От туберкулеза, как сообщили флорентийцам. Салцедо рвал на себе волосы. Не от скорби по Симонетте – ему давно уже неведомы человеческие чувства, а от невозможности постичь тайну бессмертия вампиров. Понял только одно: уничтожая их физическое тело, он, земной чародей, не властен над их душами.
– Не вла–а–а–сте–е–н… – раскатилось в поднебесье.

Прерванный вмешательством Невидимого сон продолжался. Белесая пелена висит над городом. Дома, люди – все растворилось в ней. Лишь призрак Симонетты одиноко блуждает в зловещей мгле. Потом пелена вздернулась, клочками рассыпалась по окрестным холмам. Симонетта чувствовала себя таким же призрачными клочком, который скоро иссякнет под набирающим силу солнцем. Однажды утром оно властно ворвалось в ее спальню, жарко пахнуло на ее истаявшее тельце и погасило едва тлевшую в нем свечу… А ей было…
– Неполных 23 года, – подсказал Вездесущий. – Запомни этот день – фатальное 26 апреля!
Флоренция оплакивала Бесподобную. Знаменитый поэт Анджело Полициано – тот, что через четыре года прославит себя «Сказанием об Орфее», – читал над ее гробом сочиненные ночью вирши на смерть «Ангела любви»:

Она бела и в белое одета;
Убор на ней цветами и травой
Расписан; кудри золотого цвета
Чело венчают робкою волной.
Улыбка леса – добрая примета:
Ничто, казалось, не грозит бедой…
Голос пиита прерывался рыданиями. Плакали и другие. Плакала и я, скорбно повторяя за Полициано: «Ничто, казалось, не грозит бедой? Не грозит бедой, бедой… Всем казалось – не Симонетте… она-то давно знала, что не задержится на земле…» Джулиано с горя почти лишился рассудка. Рвался вслед за любимой. Лоренцо, сам сокрушенный, не отходил от него. Крепче духом – крепче держался. Пытался удержать брата. Сумел, но ненадолго…
Невидимый мой поводырь услужливо подбрасывает мне в сновидение новые картинки – события со спирали времени. Мистические. Необъяснимые. Как и всё роковое…
На календаре отчетливо проступает дата – 26 апреля 1478. Сегодня ровно два года со дня смерти Симонетты. Весь город потянулся на поминальную службу в храм Санта Репарата. Вот Джулиано – его ведет под руку Франческино Пацци – один из тайных недругов Медичи, глава заговорщиков, решивших сбросить с трона Лоренцо, – за пазухой у него кинжал… Скорбные лица. Скорбные хоралы. Скорбное благочиние. Патер затянул запричастный стих. И вдруг крик. Сверкание кинжала – Пацци пронзил Джулиано и еще долго, с искаженным злобой лицом, наносил удары по его телу – бесчувственно простертому на полу, истекающему кровью. Заговорщики окружили и Лоренцо. Раненый в горло и плечо, он смешался с хлынувшей из собора толпой и с помощью патера укрылся в ризнице…
Судьба ли сжалилась над тоскующим возлюбленным Симонетты, душа ли умерщвленного вампира отомстила за свою смерть или же заговорщики коварно избрали этот скорбный для обоих братьев день для расправы над ними? Скорее и то, и другое, и третье.
– Рок всегда действует через пособников! – назидательно изрек Вездесущий.
– Ты снова здесь? – с досадой молвила я.
– Не принимай близко к сердцу чужие скорби, наверное, у тебя и своих предостаточно, если учесть из какой эпохи ты к нам залетел. Поговорим о более приятных вещах.


Сандро Боттичелли Автопортрет. Фрагмент фрески "Поклонение волхвов" 1475 г.


– Обратил ли ты внимание во время похорон Симонетты на фигуру еще одного глубокоопечаленного – Алессандро Филипепи, известного нашего живописца, увековеченного в истории под псевдонимом Сандро Боттичелли? – продолжал мой чичероне. – Тебя растрогали вирши пиита Полициано. Ведомо ли тебе, как беспомощны слова перед магией живописи?! Ангел любви у Полициано – лишь бледная тень той, которую позже в образе Весны обессмертит Филипепи! До конца своей жизни поклонялся он ей, своей единственной Богине. И спустя 34 года, умирая, завещал похоронить себя в той же флорентийской церкви Ognissanti, у ее ног. Образ Бесподобной он повторял и повторял в своих полотнах.

Ее лик светится в «Рождении Венеры», «Возвращении Юдифи», «Величании Мадонны», известной как «Мадонна дель Магнификат», «Поклонении волхвов», «Кентавре и Паллады», «Клевете» и еще многих, многих других. Порою двоясь, троясь на одной и той же картине. Как в наипрекраснейшем его творении «Примавера – Аллегория Весны». Она не только Примавера. Она и Флора. Метаморфозы образа Вечной возлюбленной – и в трех грациях. И в облике той, которую непонятно почему ваши мудрецы от искусства называют богиней Венерой. А теперь я раскрою тебе сакральный смысл творения Боттичелли. Возможно, ты не сумеешь сразу воспринять то, что я тебе поведаю. Но верю, что со временем поймешь. Возвращайся на свое облако. Расслабься. Я присяду рядом – ведь ты меня все равно не видишь. Итак, слушай …


Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. 1482-1486



Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. Фрагменты картины.



Сандро Боттичелли. Возвращение Юдифи Около 1472
Галерея Уффици, Флоренция



Сандро Боттичелли. Мадонна дель Магнификат



Сандро Боттичелли. Паллада и Кентавр. 1482. Флоренция, галерея Уффици

 


Сандро Боттичелли. Венера и Марс. ок. 1485, Лондон, Национальная галерея

 

Сказание о Божественной Любви.

Образ чистой красоты Боттичелли поселил в мифической Аркадии – счастливой, блаженной стране для греков, земном воплощении рая и олицетворении таинственной «подземной реки» – для адептов Святого Грааля. Знаешь ли ты, что Боттичелли один из них? В юношеские годы он, как и Леонардо да Винчи, был учеником Верроккьо, известного алхимика, герметика, посвященного. Учитель обоих своих воспитанников сделал мистиками. Творчество Леонардо и Боттичелли проникнуто мистицизмом. Только у Леонардо как у более великого он не столь откровенен, скрыт, доступен лишь адептам.

Увлечение мистикой у Боттичелли проявлялось и в ином. Это он создал первую колоду карт «тарот», через эзотерические символы предсказывающих судьбу человека. В 1483 году – 39-и лет от роду – Сандро Боттичелли избирается великим магистром ордена «Братство монахов Сиона». В секретном списке ордена, опубликованном лишь в ваше время неким Лобино,[1] среди прочих неожиданных имен великих магистров – Леонардо да Винчи, Исаака Ньютона, Роберта Бойля, Виктора Гюго, Клода Дебюсси, Жана Кокто – значится и он под своей настоящей фамилией Филипепи. Вероятно, ты спросишь, почему из сонма выдающихся людей выбор пал именно на них? Отвечаю: за особое, таинственное свойство их дарования, за умение просто, но недоступно для непосвященных передавать истины тайного учения.

Вспомни: идиллические пейзажи Аркадии – фон многих полотен Боттичелли. Апофеозом же ей является «Аллегория Весны» – одно из самых сакральных произведений искусства. Хотя – на первый взгляд – всего лишь прелестное иносказание пробуждения природы. Именно оно и стало «визой» для избрания художника на столь высокий пост главы Ордена.


Прощу  о любезности: при любом копировании текста и снимков указывать на источник: http://www.pushkin-book.ru


Примечания и комментарии
[1] Lobineau H. Dossiers secrets, planche № 4. Ordre de Sion.


 
1 | 2 | -3- | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10
© 2005-2019  Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.