Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | 3 | 4 | -5-

Пушкин после Пушкина

Автор сайта: Включаю также рассказ Евгения Белодубровского о лицеисте. Ведь Лицей для всех нас – это прежде всего Пушкин. Действие автобиографического рассказа зачинается во дворе, выходящем на Мойку – заветную Пушкинскую Мойку! Этот реальный факт, имевший быть в жизни Автора («Мне жутко повезло. Я родился и вырос в этом огромном проходном дворе»), стал мистическим предзнаменованием… Его неугасимого интереса к Пушкину. Усугубленного и его школьным прозвищем Пушкин – из-за имени и составляющей части фамилии «Дубровский».

Последний лицеист
 

БЕЛОДУБРОВСКИЙ Евгений Борисович

    «В среду 11 января Царское Село посетили бывшие и нынешние лицеисты. В особом поезде по Императорской ветке в 11 часов лицеисты прибыли в Царскосельский Павильон и были встречены Начальником Дворцового Управления генерал-майором князем Путятиным. У здания Лицея состоялось торжественное прибытие доски с надписью: « В сем здании с 1811 года по 1843 год находился Императорский Царскосельский Лицей».

    После этого лицеисты проследовали к памятнику Пушкину и попечитель Лицея Государственный Советник А.С. Ермолов возложил на памятник роскошный венок из живых цветов с надписью «Александр Сергеевич Пушкин (1811-1911). После молебствия все лицеисты проследовали в Большой Царскосельский Дворец где им был сервирован завтрак. После завтрака, во время которого бывшие лицеисты вспоминали о старине и вели оживлённые разговоры с находящимися лицеистами, они отбыли в Петербург». «Старые лицеисты, находящиеся в Берлине, сим объявляют, что 1 ноября (19 октября) в заветный день годовщины Императорского Царскосельского Лицея в 12 часов дня будет отслужена панихида по всем лицеистам, умершим и павшим в боях или ставших жертвами властвующего над Россией насилия».
(Газета «ЦАРСКОСЕЛЬСКОЕ ДЕЛО» 11 ЯНВАРЯ 1912. № 2)

«Старые лицеисты, находящиеся в Берлине, сим объявляют, что 1 ноября (19 октября) в заветный день годовщины Императорского Царскосельского Лицея в 12 часов дня будет отслужена панихида по всем лицеистам, умершим и павшим в боях или ставших жертвами властвующего над Россией насилия»
(Газета «ПРИЗЫВ» БЕРЛИН.1919. 31(18) октября)



Лицей. Рисунок А. С. Пушкина
Лицей. Рисунок А. С. Пушкина на рукописи романа «Евгений Онегин».
В начале было слово.
И это слово было – Лицей.
    Вообще-то мне жутко повезло. Я родился и вырос в огромном проходном дворе, одним концом выходящем на набережную Мойки, а другим – на улицу Желябова, которая в свою очередь упиралась в Конюшенную площадь. То было бойкое, звонкое, людное, вымощенное старым петербургским булыжником место, кольцо двух трамваев, с уймой пацанов, гаражей, машин, будок и ларьков ...

    Здесь во дворах и повсюду на этажах улицах и переулках жили мои одноклассники и закадычные сверстники, друзья-товарищи, второгодники и переростки.

    Но главным на Конюшенной площади был неровно вытянутый во всю длину площади грязно-бело-желто-розовый старинный приземистый низкорослый фасад милицейского гаража с круглой башней посредине и с толстенными битыми-перебитыми штукатурными колоннами по краям огромного дома.

Вид на Лицей и Придворную церковь с Садовой улицы.
Вид на Лицей и Придворную церковь с Садовой улицы. Литография К. Шульца по рис. И. Мейера. 1850-е гг
    И этот дом со слепыми окнами,
    и наглухо заколоченный (как-бы застегнутый на все пуговицы мундир старого солдата) тускло золоченый Спас,
    и старинные фонари на мосту,
    и витая-перевитая цветами лотоса чугунная решетка Михайловского с Сада,
    и зеленоватая, вечно цветущая рябь Грибоедовского канала,
    и бесконечный трамвайный перезвон и треск шин у Марсова поля,
    - всё это почему-то манило меня и будоражило мою детскую фантазию. Скорее потому (теперь-то я понимаю умом), что здесь присутствовал одновременно:
    и трамвайный деловой рабочий Ленинград, и старый (колонны, крыши, широкие окна, решетки) неутраченный П е т е р б у р г !!!

    Случалось, что я торчал там целыми часами, катался на двадцатке или семерке у самой кабинки водителя, играл в прятки с друзьями ... И школу «мотать» я отправлялся непременно туда, пряча сумку за одну из колонн ...

    И вот однажды в один осенний октябрьский день на «моей Конюшенной» я увидел удивившую меня совершенно картину. Перед обшарпанным остовом каменной мостовой у напрочь намертво закрашенной-заколоченной, бывшей тут некогда «парадной» двери, на коленях стоял пожилой человек в шляпе.

    Стоял, положив под колени портфельчик, и – молился! Как в церкви! И даже, что называется, отбивал поклоны. Одной рукой он крестился, в другой – держал большую книгу с целый том. Вокруг этого человека торчала толпа зевак, но человек этот не обращал на них никакого внимания, что-то бубнил под нос и был совершенно спокоен.

    Я заметил у него на пиджаке под плащом – военная медаль ...

    «Эй - дядечка! Ты что, с ума сошел?! Смотрите!?!! – кричали сердобольные люди. – Хоть бы какая иконка или церковь. И милостыню не просит. На Бога надейся... А, может быть, старичок перепутал место или занемог по дороге к Спасу! С кем не бывает. Бедный дядечка, спятил ...»

    Кто-то даже послал за постовым. Народу вокруг поприбавилось, пришли на кольцо сразу два трамвая и раззвенелись на «всю Ивановскую». И тут наш дядечка встал с колен (он оказался довольно стройным прямым и ловким человеком), отряхнулся, еще раз перекрестился, потом повернулся к людям вокруг, перекрестил и их, и меня, сунул толстую книгу в портфельчик, что был под коленями, и тихо пошел в сторону Михайловской решетки на остановку.

    Я за ним.

    Любопытство мое к этому странному человеку было необыкновенным, вдобавок – медаль на его груди (напоминаю, что это было в начале 50-х годов ...).

    Догнал у самой остановки и спросил без всякого смущения:
- Дяденька, а вы кто? Скажите ...?!! (весь диалог повторяю по памяти)
– Я, молодой человек – лицеист, – ответил он, нисколько не удивившись моему вопросу и никак не смущаясь. – Л и ц е и с т последнего 1918 года выпуска, то есть, пра-пра-правнук Пушкина! По школе ... Меня зовут Игорь Серафимович («Серафимович» – точно!!!). А сегодня 19 октября. Лицейская годовщина. Мы всегда до войны ездили в этот день в Царское. Да вот – остался почти один. Грустно, такая война прошла ... Лицея нет! А здесь, на площади, в этом дворе, была Конюшенная церковь, где Пушкина, брата нашего… отпевали. Милый придел. Вот я и пришел...

    Я мало что понял … Он это заметил, как-то весело посмотрел на меня, достал из портфельчика толстую книгу (ту самую, на которой он молился), сунул ее мне в руки, трамвай дал сигнал, старик ловко забрался на подножку, и двери захлопнулись ... Вот и вся история.

- - -


    Вот так вошел в мою жизнь – Лицей!
    Остается добавить, что книга эта, так странно врученная мне незнакомым Игорем Серафимовичем (в награду за мое любопытство и дерзость), была не совсем обыкновенная: А.С. Пушкин. Полное собрание сочинений в одном томе. Москва-Ленинград. Год издания – 1937.

    Нынешняя судьба ее мне неизвестна.
    Знаю только, что вскоре этот томик был бескорыстно мною же самим передан в «общий котел», в нашу школьную библиотеку, когда по всей стране проводилась кампания «Книги – молодым городам покорителей целины»     Такое было время.
    Да – про медаль. Это важно! Точно помню, что она была с двумя синими полосками на сером фоне колодки, то есть, как потом выяснилось, медаль «За отвагу». Солдатская. Но как однажды сказал пушкинист и новатор Владимир Набоков (не последний, надо заметить, среди пушкинистов и один из первых среди стилистов и волшебников пера), что вот, мол, ничто однажды увиденное или пережитое уже не сможет возвратиться в хаос.
    Никогда ...
    Это правда, хотя сказано им несколько витиевато, забористо, умно, но, повторяю, чистая правда: то есть и про меня, и про войну, и про медальку, про Лицей и – в первую очередь – про мой конюшенный томик Пушкина, отъехавший из родненькой ленинградской коммуналки – с Московского вокзала в дикой тесноте на Целину …

- - - - -


1 | 2 | 3 | 4 | -5-