Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | 3 | 4 | 5 | -6- | 7 | 8

Дипломат Рафаэль Геррейро –
воскрешение памяти

С. Мрочковская-Балашова

Пушкин не мог оставаться безучастным к португальским событиям. К сожалению, свидетельств его собеседований на эту тему с Геррейро пока не обнаружено. Но отношение Поэта к восстанию в Португалии и вообще к народным мятежам прочитывается в занесенном им в «Записную книжку» высказывании генерал-майора М.Ф. Орлова: «О. говорил в 1820 году: «Революция в Испании, революция в Италии, революция в Португалии, конституция тут, конституция там. Господа государи, вы поступили глупо, свергнув с престола Наполеона»[53]. Здесь вам взгляд и на конституционное правление, и на самодержавие. Но, может, мысль эта всего лишь экспромт остроумия Орлова – будущего главы Кишиневского отделения «Союза благоденствия»? И как образец такового записан Пушкиным? А как же в таком случае расценивать его шельмование мятежей и мятежников, холерных бунтов 1831-го и в частности в новгородских военных поселениях? Его хулы мутителей палат, бедственного набата черни, врагов России, взметнувших Польское восстание 1830–1831? И, наконец, его очевидный интерес к теме революции в беседах с дипломатами Барантом, Паэсом? Отголосок разговора с последним на обеде у гр. И.А. Мусина-Пушкина 8 августа 1832 – в Записи о 18 брюмера…

Подобные беседы Пушкина с Геррейро вероятны. Одна из них могла бы состояться в конце июля – первой декаде августа 1830, в загородной резиденции Фикельмонов на Черной речке. 19 июля Пушкин возвратился в Петербург. 19–22 июля – «осложнения в отношениях Пушкина с Е.М. Хитрово»[54]. Видимо, им предшествовал какой-то разговор у нее на даче, которую Елизавета Михайловна снимала супротив дома дочери. Будучи у Элизы, он не мог не заглянуть к Долиньке.

Во всяком случае, такая встреча зафиксирована в дневнике Долли 11 августа:
«Вяземский уехал в Москву, а с ним и Пушкин, сочинитель. Он приехал сюда на некоторое время, дабы устроить кое-какие дела. Возвращается для того, чтобы жениться. Никогда еще он не был так любезен, столь полон воодушевления и веселости в разговоре. Невозможно быть менее претенциозным и более остроумным в манере выражаться» (подч. самой Фикельмон)[55].

В тот вечер разговаривали о многом. Событий за последний месяц – хоть отбавляй.
П.А. Вяземский
Кн. П.А. Вяземский.Акварель П.Ф.Соколова


Кн. Вяземский 28 июня 1830 отметил в своей записной книжке:
«…после обеда к Булгаковым, Лаваль, во французский спектакль и на вечер в Австрию. Там бразильские и португальские дипломаты».[56]

Сверяю по календарю – 28 июня в 1830 году падает на субботу. Долли Фикельмон обычно принимала по понедельникам, вторникам и пятницам: большие приемы – в понедельник, вечеринки в салоне – во вторник и пятницу. Значит, нечто необычайное изменило ее распорядок. Этим чрезвычайным обстоятельством оказалось нашествие в Петербург эмиссаров дона Педру: бразильского дипломата Антонио маркиза де Резенде (посланник в Вене, затем Париже, а оттуда – прямиком в Петербурге), его сотоварищей – барона де Рьяндюф и португальского поэта Алмейды де Гаррет.

Долли
Долли. Худ. Ф. Агрикола


Долли познакомилась с ними за несколько дней до вечера с Вяземским. 26 июня записала в дневнике: «Рьяндюф, португалец, играл какую-то роль в народных волнениях своей страны…был брошен в тюрьму …говорят даже, что подвергся наказанию палками… позднее помилован… назначен на должность начальника полиции, но новые бури смели его, и вот теперь он обыкновенный вояжер».[57]

После его отъезда из Петербурга 21 августа 1830 Долли добавит: «Барон Рьяндюф только что отбыл в Лондон…мятежный дух… заклятый враг дона Мигеля и целиком поглощен проблемами своей страны. Я не удивлюсь, если этот человек снова начнет играть какую-то роль в Португалии. Вполне подходит на роль эмиссара, а может даже представителя некой партии». Вероятно, так оно и было. По крайней мере, в отношении другого вояжера Алмейды Долли не ошиблась: после прихода к власти дона Мигеля Алмейда был арестован, сумел бежать из тюрьмы, перебраться в Англию, откуда вместе с доном Педру отплыл на о-в Терсейру. Там он принял самое рьяное участие в формировании оппозиционного правительства под председательством маркиза де Палмела и разработке множества реформ. Остается пояснить, кого имела в виду Фикельмон под выражением «говорят» в вышеприведенной записи. Источником сведений об эмиссарах мог быть только один человек из малочисленного посольства Португалии – сам посланник Геррейро. Но осторожная Долли, очевидно, знавшая о его полулегальном дипломатическом статусе, даже в личных записках не решилась назвать его имени. Этим и объясняется отсутствие в ее дневнике каких-либо упоминаний о португальском посланнике – при обилии сведений о других дипломатах, том же Геккерене, английских послах Хейтсбери и сменившем его лорде Дюрэме, вюртембергском посланнике князе Гогенлоэ, французском герц. Мортемаре и прочих и прочих.

В июне – июле князь Вяземский чуть ли ежедневно на Черной речке в «маленькой Австрии» – то на обед, то на чай. Разговоры все о том же – революционном бурлении в Европе.

28 июня 1830 он занес в «Записную книжку»: «...на вечер в Австрию. Там бразильские и португальские дипломаты».

29 июня: «Вечером пил чай в Австрии. Фикельмонт (так у Вяземскогоо – С.Б.) рассказывал мне о неаполитанском походе… Ох! Уж мне эта неаполитанская революция! Сколько она мне дурной крови наделала» [58].

А 15 августа Долли отметит в дневнике: «Вот уже две недели разговоры вертятся только о Французской революции».

Эта тема, несомненно, обсуждалась и на вечере с Пушкиным и Вяземским.

Позже, 18 августа, в записи, сделанной в подмосковном имении Остафьево, Вяземский упомянул о двух спорах, прежарких, с Жуковским и Пушкиным. <…> С Пушкиным они спорили о будущей участи Огюста Полиньяка – главы французского правительства с августа 1829 и до свержения короля Карла Х: «Он говорил, что его должно предать смерти и что он будет предан за государственную измену. Я утверждал, что не должно и не можно <…> Мы побились с Пушкиным о бутылке шампанского»[59].

Где произошел этот спор? На вечере ли у Долли, где среди прочих гостей мог быть и Геррейро? Или в дилижансе по дороге в Москву? А может, во время встречи в Твери с поэтом и декабристом Ф.Н. Глинкой? Но, скорее всего, в Царском Селе – их первом привале в путешествии из Петербурга – на обеде у Жуковского (ведь Вяземский и его помянул как спорщика). Но для нас суть не в месте спора, а в его теме и в отношении к ней Пушкина.

Не будем заблуждаться ни насчет его высказывания об Июльской революции как «самом интереснейшем времени нашего века», ни насчет его прежарких, но сиюминутных споров о ней. Воспламененный поначалу сюрреальным размахом событий в Париже, Пушкин поостывши стал трезво и иронично взирать на них. Может, не глазами «стороннего наблюдателя», как полагал Б.В.Томашевский, а как умудренный мыслитель, давно уже постигший истинный смысл всех этих революционных пертурбаций.

«Парижанка» не стоит «Марсельезы». Это водевильные куплеты. <...> В чем сущность оппозиции газеты «Время»? Стремится ли она к республике? Те, кто еще недавно хотели ее, ускорили коронацию Луи-Филиппа; он обязан пожаловать их камергерами и назначить им пенсии», – уже 21 августа напишет Пушкин Е.М.Хитрово[60].

В другом письме ей же он более определенно, с позиций либерального легитимиста – каким он определенно стал к этому времени – выскажет свое отношение к республиканской революции и конституционному правлению: «Я боюсь, как бы победители не увлеклись чрезмерно и как бы Луи-Филипп не оказался королем-чурбаном. Новый избирательный закон посадит на депутатские скамьи молодое, необузданное поколение, не устрашенное эксцессами республиканской революции, которую оно знает только по мемуарам и которую само не переживало»[61].

Вскоре стало очевидным то, о чем постоянно пророчествовал в своих письмах и депешах легитимист Геррейро: вопрос о признании дона Мигеля законным монархом Португалии «столь глубоко связан с сохранением монархических принципов в Европе, что три великих государя (России, Австрии и Пруссии – С.Б.) имеют очень большой интерес защищать и сохранять его. Наконец, он представляет интерес для всего мира»[62].

В сущности, Геррейро убеждал в том, что еще на заре своего царствования осознал Николай I – в 1826 во время процесса над декабристами он заявил послу Франции Ля Фероне: «Главных организаторов заговора будут судить без жалости и милосердия. Я должен сделать это для России и для Европы, как бы это ни разрывало мне сердце».[63] Осознал, однако по соображениям большой политики не решился защитить интересы Португалии, дабы не портить отношений с более могущественными партнерами Англией и Францией. Но когда грянула Июльская революция, царь понял, что заигрался, а попросту – проиграл. И горько воскликнул: Незаконным воцарением Луи-Филиппа «был осмеян, сам принцип монархизма»!

Слишком поздно понял – зараза французской революции стремительно распространялась по Европе. Уже в августе взбунтовались бельгийские провинции против нидерландского господства. Король Нидерландов обратился к царю – своему шурину – с просьбой помочь подавить революцию. Царь внял его зову и стал готовить армию к выступлению в Бельгию. Известие об этом рикошетировало в конце ноября Польским восстанием. Поводом к нему был протест против участия польской армии в составе российской карательной экспедиции, а целью – отделение от России. «Известие о польском восстании меня совершенно потрясло, – напишет Пушкин Хитрово: «Французы почти перестали меня интересовать. Революция должна бы уже быть окончена, а ежедневно бросаются новые ее семена»[64]. Потрясен был и Николай I – он лелеял надежду с помощью антиреволюционного «крестового похода» навести порядок и во Франции. Теперь замысел жандарма Европы окончательно рухнул. Теперь Царю всея Руси недосуг заниматься чужими проблемами – со своими бы разобраться.

После июля 1831-го вопрос о признании дона Мигеля уже не мог быть разрешен. Именно тогда Англия и Франция предоставили дону Педру заем. Тем самым фактически подтвердили свою поддержку португальской либеральной партии в развязанной ею гражданской войне. Россия и Пруссия стали более осторожными и держали нейтралитет. Император Австрии Франц I – дед Марии да Глория – не внял мольбам своего бывшего зятя дона Педру о поддержке и воспринял линию поведения своих двух союзников.

Мог ли бедный Геррейро рассчитывать на успех в неравной схватке с доном Педру, за спиной которого стояли столь могучие силы? Его положение усложнялось и тем, что став приверженцем короля Мигеля, он приобрел в штате своего посольства политического и личного врага – Хосе Маурисио Корреа[65], объявившего себя противником «Узурпатора». В 1831 Корреа был «назначен» представителем «законного» правительства Португалии в России. В качестве такового популяризировал его, устанавливал контакты, даже непосредственно с министром иностранных дел графом Нессельроде. И уже беззастенчиво в донесениях именовал своего шефа агентом Узурпатора[66]. Видимо, с его легкой руки клеймо это так крепко втемяшилось в голову дона Педру, что позже даже использовал его для характеристики устраняемых с постов дипломатов.

«В Петербурге, – по ироничному замечанию Хосе Нортона, – сложилась невероятная, чисто португальская ситуация: в одном и том же посольстве шеф был ставленником дона Мигеля, а его подчиненный – дона Педру»…

Примечания и комментарии


[53] Из Записной книжки 1820–1822 гг. А.С. Пушкин. Полное собр. сочинений в 10-и томах, т. 8, с. 63,

[54] Летопись, т. 3, с. 217

[55] Дневник Долли Фикельмон. Запись от 11 августа 1830, с. 125.

[56] П.А. Вямемский. Старая записня книжка. М. «Захаров», 2003, с. 602.

[57] Дневник Долли. Запись от 26 июня 1830, с.120.

[58] П.А. Вямемский. Там же, с. 603.

[59] П.А. Вямемский. Там же, с. 615.

[60] Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово. 1827–1832. Пушкин. Полное собр. сочинений. Переписка 1828–1831. М. Воскресение, т. XIV, 108, 415. «Парижанка» – гимн революции 1830 (автор слов – Казимир Делавинь, музыки – Даниель Франсуа Обер). Пушкин сравнивает ее с «Марсельезой» – гимном революции 1789–1794 гг. (автор текста и музыки Руже де Лиль).

[61] Пушкин. Письмо к Е.М. Хитрово от 1.12.1830 г Там же, XIV, 134, 422.

[62] Письмо Геррейро графу Нессельроде от 17/29.01.1831; «Documentos», v.VIII, p. 58-59.

[63] Анри Труайя, «Николай I», М., «ЭКСМО», 2005,стр. 66-67.

[64] Пушкин. Письмо к Хитрово. 21 января 1831 Там же, с. 148, 423.

[65] Хосе Маурисио Корреа Енрикес (5.11.1802 – 07.02.1874), секретарь португ. посольства в СПб., позд. советник, в 1845 – чрезвычайный посланник и полномочный министр Португалии в Рио-де-Жанейро, с 1.7.1845 по 1848 – в Петербурге; с 1843 барон, с 1854 виконт, с 1871 граф. В 1831 был «назначен» представителем в СПб. правительства дона Педру и королевы без трона Марии да Глориа (Марии ІІ после ее утверждения Кортесами королевой Португалии в авг. 1834 г.) являлся неофициальным представителем своей страны в России до 1838 г. В апреле.1838 у него умерла жена Адель Луиза графиня де Паоли –Шани (5.02.1799–10.04.1838). А 4.08.1839 он повторно женился на российской подданной Александре (Алине) Шернваль (04.10.1812–1.01.1851).

[66] О чем свидетельствуют его донесения, хранящиеся в ANTT, фонд: Дипломатическая миссия Португалии в России.

 
1 | 2 | 3 | 4 | 5 | -6- | 7 | 8
© 2005-2012 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.