Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | -7- | 8
 

Ангел земной - человек небесный



Никита ВАЙНОНЕН

СЦЕНА 12
СЕРГИЙ И СТЕФАН.
Келья Сергия. В ней всё так же, как в сцене с Дмитрием Московским. Только свечи не зажжены, а горит лучина, да некоторые вещи лежат и стоят по-другому. На дворе зима. Окошко заснежено. Топится печка, и Сергий иногда подкладывает в нее полено, другое, да меняет догоревшую лучину в поставце. Отворяется дверь. В клубах морозного пара появляется Стефан. Он в грубой одежде отшельника. На голове холстинная скуфья, глубоко натянутая на уши. Шея замотана платком.

С е р г и й Глазам не верю! Здравствуй, добрый брат!
Ты весь продрог! Сюда, к огню поближе!
(Помогает Стефану дойти до лавки, снимает с него скуфью и платок, отряхивает с них густо налипший снег).
С т е ф а н Благослови тебя Господь!
А что ты мне не рад,
я знаю.
С е р г и й В горести ты мне еще родней и ближе!
Всё знаю про тебя, не говори!
Про схиму, покаянье, про недуги,
как предали и недруги, и други,
как из священников упал в пономари,
а там надел и тяжкие вериги…
Да, видно, и в скиту случаются интриги!
Ты голоден? Мы ж дома не едим.
Сейчас схожу на кухню.
С т е ф а н Погоди!
Я строгий пост держу. Он мне не в тягость.
Дозволь лишь тут на лавочке прилягу.
Ногами слаб. И лихорадка бьет.
Недолго мне… Господь к себе зовет.
Вот-вот и языком мне лыка не вязать,
не к ночи, так с утра. И всё тебе сказать
успеть я должен на пороге тленья,
в минуту истины начальной и последней.
И от тебя успеть услышать нужно мне,
о чем спрошу…
С е р г и й Мой брат! (Щупает ему лоб). Ты весь в огне! (Порывается идти).
Отвару мятного…
С т е ф а н Не надо. Выйдет потом.
Бывало уж не раз. Ты был для нас оплотом!..
С е р г и й Лежи спокойно. Я сейчас приду.

(Стефан в его отсутствие старается повернуться к иконам и падает на пол. Вернувшийся Сергий поднимает его легко, как ребенка, обнимает, гладит, укутывает в одеяло, поит горячим целебным настоем).

С е р г и й Ну, вот и дрожь прошла, и отвели беду!
С т е ф а н Ты душу мне согрел! От теплого участья
давно уж я отвык. Послушай, что скажу!
С е р г и й Скажи.
С т е ф а н Ты знаешь, чувство счастья
целебней всяких трав! Вот я лежу,
и так мне хорошо, как не было с рожденья!
Уж год тому, как было мне виденье:
жена, покойная Наталия с небес
ко мне сошла
и сказывала сказку,
как будто матерью моей она была
и утешала материнской лаской.
Но тут явился козлоногий бес,
и я не мог прогнать его молитвой,
она же, осенив его крестом,
повергла в прах. А что потом,
не помню…
С е р г и й Так же перед битвой
с исчадьем зла всегда и у меня:
отца и мать я вижу. У огня
мы все сидим, и ты, и младший, Петя.
За душу младшего ведь мы с тобой в ответе!
Я каждый день за здравие молюсь
его и всей семьи. Они живут в достатке
и в благочестии. Свечу за упокой
родителей – радетелей пресветлых
я возжигаю трепетной рукой
и, знаешь, будто заново дивлюсь,
как святы и премудры их заветы!
Картины прошлого нам так милы и сладки!

(Стучат. Сергий толчком руки открывает дверь – на ней нет запоров. На пороге Симон).

С е р г и й Чего стучишь, брат Симон?
Ты же знаешь – у меня
всегда для всех открыто.
С и м о н Знаю, отче!
Я видел, гость пришел, вот и стучу.
Хотел попотчевать!
(Ставит на стол еду. Руки его красны от мороза. Дышит на них, трет ладонь о ладонь).
Откуда ж кроме взяться к ночи
яичку, молочку да калачу?
С е р г и й Садись и ты, брат, с нами у огня!
С и м о н Ни Боже мой! Хлопот, хлопот-то сколько!
С е р г и й (дает ему теплые рукавицы)
Я чай, рукам-то на морозе колко!
(Симон уходит)
С т е ф а н Он не узнал меня.
Я так неузнаваем?
С е р г и й Должно, совсем другими все мы в старости бываем…
С т е ф а н А помнишь зеркальце, поссорившее нас?
Ты у меня его забрал в тот самый час,
как вспомнил я жену… Мы нестяжательным указом
лишь начинали жить, и он вот, Симон, кельи обходил с твоим наказом
соблазны все красивые собрать.
А зеркальце моё, чтоб не соврать,
купец привез аж из самой Итальи.
Оно подарком было для Натальи
и памятью о ней.
С е р г и й Поверь, того не знал я!
Прости, мой брат! Но добрая Наталья,
я чаю, не в вещице памятной жива,
а в сердце и в душе?
С т е ф а н Теперь твои слова
я принимаю. А тогда досада
прегорькая взяла меня! Услада
любви сполна была знакома мне.
Шли годы, а горел я, как в огне,
и страсть кипела долго. Обижал я
Наталью ревностью,
упреком больно жаля.
Тот грех не отмолить!
Хоть и себя я изнурял…
Слепую страсть молитвой усмирял…
А силы всё терял, терял, терял…
С е р г и й Ты начинаешь что-то понимать,
коли жена тебе является, как мать.
Ты был женат, ты женщину поял,
ты жил в миру, в соблазнах, а не знаешь,
что сладострастьем плоть мужскую ослабляешь?
Слепая страсть – то плаха, не венец!
Дрова сгорели в печке – и конец.
И только нежность, доброта и старца, и юнца
хранят,
и множат без предела и конца
мужскую стать. Тому залогом – вечность.
Только полюбя,
любовью устремляем в бесконечность
способность к продолжению себя.
Любить или хотеть – тут не одно и то же!
С т е ф а н Да, я ее хотел, я жаждал, ну и что же?!
Любовь без жажды? Нет! Избави Боже!
Засохнешь, как послушаешь тебя.
С е р г и й Слепая страсть себялюбива. Только нежность
вся на предмет любви обращена.
В ней не корысть, а осторожность, бережь, брежность!
Она всегда смела.
Но не бывает ни жадна, ни смущена.
Безбрежной нежности отдавшись, только в ней
ты отдаешь, а не берешь, и чем ты больше дал, тем ты сильней!
С т е ф а н Постой! Откуда знать тебе всё это?
Ты, правда, хоть не в юбке, а в штанах,
да всё же схимник ты! Мужчина, но монах!
С е р г и й Я много повидал. И все твои боренья
сквозь сердце пропустил. Несчётно и других.
Влачу весь груз грехов людей, мне дорогих,
и ведаю все муки сотворенья
земного счастья и спасенья душ.
Давно уж, брат, не мальчик я, но муж!
С т е ф а н Покаяться я должен пред тобой:
всю жизнь тебе завидовал. И долго
того не понимал. Считал, что так уж нам судьбой
дано: мне, старшему – первенство.
Голос долга
опорой и опекой быть тебе
вдруг обернулся завистью греховной
и чередой неправедных скорбей,
когда достиг ты высоты духовной,
мне – непосильной! Степенью священства
поднялся выше я, и тем утешен был.
Любви по чину требовал!... Безумец! Я забыл…
С е р г и й Ты не забыл, мой брат. Нельзя забыть того,
чего не знаешь. Кто ответит, для чего
сидит в нас непреложная потреба
в людском признанье, в самоутвержденье?
Она острей, мучительней всего.
Жить на воде да лебеде, без молока и хлеба –
пустяк. А ты попробуй проживи
хотя без капли уваженья и любви!
Коль ты презрен, унижен, уничтожен,
ты – червь раздавленный, ты мерзок и ничтожен.
То – страшный ад, и никакая треба,
ни звон фанфар, ни лести сладкий мёд
в тебе мучений этих не уймёт.
Спасут лишь покаянье и молитва.
С т е ф а н Неужто и тебе знакома эта битва
с лукавым? Всё, что ты сказал, известно мне.
Чего ж не знаю я?
С е р г и й Что данью сатане
бывает и от мира отрешенье,
коль ты взыскуешь чистоты и возвышенья
сперва в глазах людей, и только после – Бога.
Избрав стезю отшельника убога,
не так ли, брат мой, поступил и ты?
Хотел меня и братий, свет весь убедить,
что в силах все соблазны победить.
И что ж? Достиг ли высшей чистоты?
Терпенье без смиренья – только мука.
Не просветлит. То трудная наука!
Спасется тот – и это знаешь ты! –
кто кается, что шел к самостоянью,
богатством, властью, кровью, пышной данью
потребу самолюбья утоля.
Но не намного лучше, кто, своей же чести для,
взыскует вящей славы и почета.
Он – грешен то ж! Пусть даже сбросим мы со счета,
что к славе честный путь его привел.
Сегодня честен он, а завтра, глядь, подвел,
коли почуял славе вожделенной
угрозу малую.
С т е ф а н Ты славой чистой, праведной, нетленной
не обделен. Ужель ты ей не рад?
С е р г и й Она мешает мне. Служенье Богу – не парад.
А иногда и горько удручает:
народ не по заслугам привечает –
по меркам кривотолков и молвы.
То идола им, то повинной головы
подай, на поклоненье ли, расправу –
едино всё. Виновных или правых
не станут разбирать.
Таков наш род, увы!
Быть человеком – нет заслуги в том,
как нет ее в дыхании простом.
С т е ф а н Заслуга, коль остался духом дюж,
живя среди недужных, грешных душ!
А раз безгрешных нет, то значит… Ведь из рая
был род Адамов изгнан!
С е р г и й Это так.
Но, истину сию твердя и повторяя,
мы лишь хотим очистить совесть за пятак.
Коль все грешны, и я не хуже прочих!
Не любит Бог таких – не тронь и не порочь их!
Мол, я – как все, и греховодник, и простак,
в сусеках облачных ищу не горнего прощенья,
а смертному греху пастьбы и попущенья.
(Смотрит на Стефана)
Заснул… А все ж какие разные мы с ним!
Мне Бог благоволил: я ни оболган, ни гоним
ни разу не был. Он страдал меня поболе.
Свободы воли нет, а есть свобода боли:
жизнь без поступков – самый тяжкий грех,
а только впустишь в сердце боль за нас, за всех –
чревато ранами деяние любое.
(Появляется искуситель).
И с к у с и т е л ь Ага, прозрел! Без зла не проживешь!
Представь себе, что ты – простая вошь,
и некий муж, слывущий добрым аввой,
тебя под ноготь – щелк! И ты – мазок кровавый.
Как ты, еще хоть не в каноне, но святой,
послал людей на смерть, благословил убийство?!
Что скажут о тебе те жертвы в жизни той?
Не проклянут ли всё твое витийство?
Пусть мысль сия в твоем мозгу завяжется узлом –
ведь нет различья меж добром и злом!
С е р г и й Ты глуп от злобы, и от глупости ты злобен
А глупый ум, хоть изощрен зело, лишен души. Он мил гробам.
И потому понять он Бога не способен,
и мудрость бытия ему не по зубам.
Ты – жалок. Но на твой вопрос отвечу.
Нет, не тебе.
Послушай, человече,
утопленный в реке блефующих чернил!
Ты мучался ли совестью, сомненьем,
стыдом, что боль кому-то причинил?
Иль, упакован твердым самомненьем,
всегда, во всем ты безусловно прав?
Вот разница: ни боли, ни участья
душевного не знает злобный нрав,
а доброму не знать безоблачного счастья.
Чтоб боль сердечная залогом пребыла
лечения добра от скверны зла,
нас небо бережет, в страданья душу ввергнув.
Насилье – зло. К насилию прибегнув,
не злу ли уподобится добро?
Чтоб не случилось с ним перерожденья,
приходится добру от самого рожденья
от скверны очищать безвинное нутро.
Как зло в себе самом едино, цельно,
безбранно, так добро всегда должно
идти на брань тяжелую, двойную:
ему вовек от Бога суждено,
ничтожа зло вовне, заразу нутряную
молитвой, страхом Божьим изгонять.
И на такой удел при этом не пенять!
А он куда трудней непротивленья!
Но многие еще промчатся поколенья,
пока сей истине наступит должный срок
отлиться в заповеданный урок.
(Искусителю)
Пшел вон! Своим собратьям в уши ной!
И с к у с и т е л ь (исчезая)
Вот, черт! Ищи тут, кто обласкан сатаной!

ЭПИЛОГ
Та же обстановка, только за окном весна, цветут яблони. Слышно, как поют птицы.

С е р г и й (смотрит на Стефана)
Я так его люблю! И не могу утешить…
Но, кто душой силен, того не нужно тешить
спасительным лукавством. Он поймет
и усмехнется грустно…
(Минутная музыкальная пауза, что-нибудь из "Метели" Свиридова).
Что, проснулся?
(Щупает ему лоб, прикладывает влажное полотенце, через минуту снова щупает).
То холод, то огонь.
Вот у меня тут вересковый мёд!..
С т е ф а н (съедает ложечку)
Спасибо!.. А на сердце шрам не затянулся…
Всю жизнь стремился жить я для людей.
Я ж не разбойный тать, не блудодей!
Что ж, дело доброе порой не удавалось.
Но добрых слов я ждал такую малость!
Что, разве грех – отдать сокровища души?!
Ты знаешь: что не отдал, то пропало!
С е р г и й А если не возьмут? Протянешь – и упало!
И вдребезги! Что ж, злиться на весь свет?
Корить и поносить неблагодарных?
Ни даром не берут, ни за гроши.
Да мало ли творцов тщеславных и бездарных,
готовых всех распять и растоптать,
кто их не соизволит почитать!
Ах, добрый брат, прими ты мой совет! –
душе не в радость суета сует
ума, смущенного взыскующим сомненьем
в себе самом. И не калечь себя колючим общим мненьем!
Среди людей и полчаса быть праведным трудней,
чем в длинной череде отшельнических дней.
С т е ф а н Души твоей я знаю рыцарскую стать!
И всё же, брат, хочу тебя пытать:
сомненье тяжкое во мне все эти годы жило…
С е р г и й Пытай. Смелее сказывай. Роптать
не буду.
С т е ф а н Становая жила
Руси и православия всего
была и есть святая власть митрополита.
Мой брат! Не гневайся и наберися сил!
Святитель Алексий тебя просил
ему преемствовать. Скажи мне, отчего
не согласился ты? Немалой кровию полита,
и нестроеньями церковными была
терзаема отчизна. Море зла
ты мог предотвратить, как делал много раз!
Хоть просветленье взять Рязанского Олега.
Не снится ли тебе в кошмарах твой отказ?
С е р г и й Ох, брат, какая ж тяжкая телега
тобой нагружена! В нее впрягшись, к ответу надобно пройти
нелегкий путь. Тебе ж спасибо. Уж давно на том пути
моя душа. Пора и на решенье набрести!
Я знаю, обо мне такие ходят слухи,
иные, ей же ей, похуже оплеухи,
что, мол, смиренной скромностью кругом,
как пухом, он обложен. Нет! В другом
мои резоны. Их сам Бог мне дал, греху не потакая.
Ведь скромность паче гордости такая!
С т е ф а н Отказ свой митрополию принять
Господней волей хочешь оправдать?
Мол, то решал не я, а не было мне гласа?
И на Царьград ссылался… Брат! Ты… испугался?!
С е р г и й Спасибо, мой родной! В миру все в заблужденье,
как будто зрят на мне небесное шитьё.
Один лишь ты узрел убожество моё.
И верь, я не поддался наважденью.
Мой добрый брат! Оправдываться мне
совсем не по характеру и не в чем.
Пусть в хоре праведных мне быть последним певчим,
пусть хоть сгорю на медленном огне,
в чем грешен, в том покаялся и каюсь
пред Богом. Но ни в чем не отрекаюсь
ни от поступка, ни от слова моего!
Аз грешен! Всем людским грехам – возница ломовой.
И отказался, верь мне, не из страха
себя любимого хоть в чем-то уронить!
Но каждый должен тем на этом свете быть,
кем он рожден – кто кесарем, кто смердом, кто монахом.
Попробуй-ка местами поменять
хотя бы злого Ирода и Ноя –
крушителя с вершителем. Вокруг бы всё иное
тут было! Всё с начала начинать
пришлось бы Господу!
Но то лишь часть причины
отказа моего от правящего чина.
Ведь так при выборе едва ли не любом:
ты волен выбирать не меж добром и злом
беспримесных, несмешанных кровей,
а лишь меж двух неправд – которая правей?
В какой поболе зла, в какой помене?
И, что ни предпочти, в тебя летят каменья,
и совесть мучит – хоть не судит, а болит.
Послушай, брат! Сколь я вознес молитв!..
Легко быть правым без поступков! Нету праведности в том,
кому покой и сон решения дороже!
А кто хоть что-нибудь решал, тот с совестью потом
в безоблачном согласье жить уже не может!
И я казнюсь, хоть не взыскую в том прощенья,
что выбрал менее злотворное решенье.
То не расчет, то Божия десница!
И здесь мирскому разуму граница.
В делах войны, политики, торговли
из умного расчета правь оглобли,
и будешь прав. Но в деле сердца и души
давать рассудку волю не спеши!
Расчет считает, а рассудок судит.
Но высший счет и высший судия
у нас один на всех. Ни ты, ни я
его суду противиться не в праве.
С т е ф а н Я умираю. А на этой переправе
коней тем боле поздно уж менять.
Всё так до боли ясно между нами!
Родителям своим мы разными сынами
взросли. И этой боли не унять.
Давай прощаться!
С е р г и й Брат ты мой любимый!
Родной мой человек! Один на свете ты
мне близок. Сколько боли, маяты
вот здесь сокрыто (прижимает ладонь к груди)!
С т е ф а н Знаю! Там не темные глубины –
нет, там всегда светло, как днем,
и жжет незатухающим огнем...
С е р г и й Молюсь за Русь, за нас за всех, за сыновей и внуков,
и за тебя! (Рыдает). Прости, прости!
С т е ф а н Утешься! Ну-ка?!
И надо мной так горько не грусти.
Смотри-ка, сколь ты значишь для Руси!
Ее ты спас от гибели духовной,
отвел от распри пагубно греховной –
как поводырь, слепого отводя
от края пропасти, в кровь ноги раздирает
о камни острые,
а то и умирает,
себе-то самому под ноги не глядя!
А сколь, смотри-ка, трудодельных келий
пошло по всей Руси отсюда, с Маковца!
От ваших землепашеств, рукоделий,
художеств тонких, плотницких артелей
искусства деланья благого процвели,
и многие края ремесла завели.
Теперь начало есть им – нет конца!
С е р г и й Остановись! Такое слушать – грех! (С улыбкой) Вскружится голова!
С т е ф а н Дослушай! То ж мои последние слова…
…Но главное твое деяние благое,
я разумею, все-таки другое:
ты семена добра посеял щедро на Руси!
Дороги, веси, грады оросил
не только горьким потом и слезами,
а словом Божьим!
Чтобы люди сами, сами
господний мир в порядок привели!
Ты говорил: спасители земли
нам завещали добрых целей добиваться
добром! И только это может прочным оставаться.
А что неправедным мечом и топором,
иль хитрым торгом достигнуто – то лодкой на мели
останется, сколь ловко ни мели.
Ведь и потоп, хоть истребил дурной народ,
ничуть не вразумил Адамов род!
С е р г и й (как бы про себя)
Бог неохотно гнет нас и канает:
зло – средство ненадежное, Он знает!
С т е ф а н (услышав шепот Сергия)
Да-а… Не убий… не вожделей… – частенько мы речем!
Ты говорил: толкуйте не превратно
сии слова! Всегда ведь можно и обратно
отвоевать, отторговать, коль спросят, что почем,
или придут с таким же злым мечом.
Где добрые добром договорятся,
там злые злобной тяжбой разорятся,
а то и вовсе сгинут, как собаки,
в безмозглой злобной драке!
Нет, счастья не создать копьем, кнутом и торгом,
но деланьем, любовью и восторгом!
Ты говорил: учиться нам пора
ждать благ не от меча и топора –
не ветхим сим путем насилья и боренья
идти, а продолжая Божий труд добра и СОТВОРЕНЬЯ!
(Последние слова Стефан произносит тихо, преодолевая немочь, но очень отчетливо, внятно, с большой внутренней силой).
С е р г и й Ах, сколько, брат, ты здесь наговорил!
Я много доброго на свете сотворил?
Но слушай же! Тебе сейчас признаюсь:
в отказе Алексию я не каюсь,
но мыслью неотвязною казнюсь,
что этим я в несчастья ввергнул Русь!
Ведь согласись я стать митрополитом,
и вправду, может, меньше крови было бы пролито?!..
И ни церковных тяжких нестроений,
ни тохтамышевых ужасных разорений
Руси, быть может, и не знать?!..
Потомок не смолчит.
Я чай, всё оправдает, растолкует.
Да мой-то крест он тем не облегчит!
Влачить его мне, сколь кукушка накукует,
и маяться…
Что скажешь, а?
Стефан!!!..
(Трясет его, обнимает, гладит – Стефан отдал душу Богу. Сергий замирает, припав к его телу. Кукует кукушка…).


Икона преподобного Сергия из Богоявленского собора Богоявленского Старо-Голутвина монастыря.
КОНЕЦ

9 июня – 17 июля 2005 года,
город Сергиев Посад.
Никита Васильевич ВАЙНОНЕН
(vasja@conternet.ru)

Примечания и комментарии


Примечание автора сайта: Биографические сведения о Н.В. Вайнонене приведены в начале его статьи "Пушкин-журналист".



Представленное здесь произведение Н.В. Вайнонена «Ангел земной – человек небесный» зарегистрировано в Агентстве по авторским правам, подтверждено соответствующим свидетельством и защищено Законом об охране авторских прав. Использование любого текста возможно лишь после согласования с наследниками автора и с обязательной ссылкой на источник.


 
1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | -7- | 8