Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | -3- | 4 | 5 | 6 | 7 | 8
 

Ангел земной - человек небесный



Никита ВАЙНОНЕН

СЦЕНА 3
СЕРГИЙ СТАНОВИТСЯ ИГУМЕНОМ.
Двор обители. Сергий и Мирон плетут лапти. Остальные монахи – всего их двенадцать душ – заняты своими трудами. Один принес хворост, другой месит глину, третий режет из доски петуха на флюгер, несколько человек поодаль ладят свежий еловый сруб. Андроник мастерит колодезного журавля. И т.п. – на усмотрение режиссера.

С е р г и й (поет, доплетая очередной лапоть. Перед ним их горка. У Мирона заметно меньше)
…Петля сплетается с петлей,
И тянет клен ладонь листа,
И пахнет пахота землей,
Как при Христе.
И до Христа…
(К Мирону)
У тебя, брат Мирон, по несчастью,
нет любви к хоровому согласью.
Знаю, тужишь, а ты не горюй.
Хочешь, дудку тебе смастерю?
У тебя, чай, другие раденья
повлекут плодоносные бденья!
Вот плетение… Краски тебе по нутру, и резец.
А уйдешь – и в миру будешь, ох, молодец!
М и р о н Что ты, отче?! Аль гонишь? Да я на миру,
тут пожив, затоскую и ско-оро помру!
Без воды и пескарь задохнется.
С е р г и й Ишь ты, ишь ты, поспорить неймется!
Знаю – прав: думай сам. Не смотри ты мне в рот!
И держи на восторги управу.
М и р о н А как к нам с подаяньем повалит народ,
белокаменный храм возведем от щедрот
и уж так разукрасим на славу!..
С е р г и й Вспомни Киева древнюю лавру!
М и р о н ( не слушая)
…чтоб вспотел византийский монарх!
Чтобы дрожью восторженный страх
бил бы всякого прямо от двери!
И чтоб сыто-пресыто всегда на столах!
С е р г и й Феодосий Печерский, я верю,
похвалил бы наш скромный кивот.
Славны ризы худые и тощий живот!
Храм – не хан, разодетый в шелка и каменья.
Храм – что странник в холстине. И даже знаменья –
цвета неба, зари и травы –
не пурпурных парчей татарвы!
Бог из золота ладит – оковы!
Вижу купол я – весь васильковый…
Я с пастушеских лет сновиденьем влеком –
как я был бы во ржи васильком.
Он крестьянином проклят и полот,
и дождями тяжелыми полит,
но без капельки синего неба
жизни нет в колыхании хлеба!
(Среди монахов какой-то шум).
Ну, пора мне, пойду. (Прислушивается).
Что за споры?
Надо свечи катать, печь просфоры
да готовить кутью.
М и р о н Всё умеешь?!

Нестеров. Труды Преподобного Сергия.
С е р г и й Все уменья – твои, если смеешь.
Где боятся глаза, руки сами
удивляют порой чудесами.
(Монахи собираются в общую группу, слышны обрывки фраз).
М о н а х и
1–й Уж сорок дён!..
2–й Помянем Митрофана
3–й и кто же мы?!
1–й…Как помер Митрофан…
2–й Да без игумена и бабий сарафан
привидится!..
3–й А то без сарафана…
1–й Цыц, блудодей!
2–й Нельзя без вожака!
Без пастыря ни стадо и ни стая
под небом не живут!
Так и среди людей.
3–й Не звать же чужака!..
1–й Средь нас одна есть верная рука.
2–й Всем ведомая!
1–й Сильная, простая!
2–й Способная обычаи блюсти!
1–й И незлобиво править, и грести
со всеми вместе!..
3–й Кто ж к нему подступит?..
1–й Давай, брат Андроник, тебе он, чай, уступит!
(Потолкавшись, выставляют вперед Андроника).


Нестеров. Труды Преподобного Сергия.
А н д р о н и к Наш добрый брат! Ты первый среди нас
сюда пришел, и стал для всех примером
простой и чистой жизни, и трудов.
Ты бодрый дух, несуетность и веру
нам дал, и пробудил нас ото сна,
надежду влил в сердца сирот и вдов –
не столь премудрым словом, сколь деяньем,
и честностью, и щедрым подаяньем
не злата и сребра, а доброты…
И с к у с и т е л ь (из ветвей ели) Как сладко говоришь! Ну, прямо плодоносишь словами сочными. О чем потом попросишь?
А н д р о н и к (невольно посмотрев по сторонам, но никого не заметив). Сто лет мы были слепы, как кроты,
сколь развелось мздоимцев и мерзавцев,
что злей собак, подлее крыс, трусливей зайцев!
А, замахнувшись, падала рука
под мерзкой дланью и подковой степняка.
И только шепот – ни словечка в полный голос!
И пресмыканье – ни поступка в полный рост!
Щетинил души нам свинячий волос,
пуды насохли грязи и корост!
Мы не бойцы, мы все простые люди.
Коль не помрем (в аду, в раю ли будем?),
помолимся – прииди и спаси!
Мы капля в бурном море, но, ничтоже
сумняшеся, помыслим, что, быть может,
та капля есмь частица Царства Божья,
подобная закваске для Руси?!
Квашня взойдет – все хлебам были б рады.
А слухом веси полнятся и грады,
что здесь затеплилась лучина доброты,
и в праведных устах всегда вспомянут ты!
Пускай не всяк из нас смирением лучился,
но каждый от тебя неспешно научился
стачать сапог, сложить избу, скосить лужок,
и как играть в пастушеский рожок,
и светлую заутреню исполнить,
и как о малых сих печись и помнить.
Так будь же наш игумен – старший брат!
Свой послух несть тут каждый будет рад!
Не отрицайся!
С е р г и й Дух и сила Божья
вершатся в немощи – сие известно мне.
Аз недостоин, немощен – и что ж я
решу, не угождая сатане?
Господь иначе править всеми нами,
как через нас самих, не хочет, знаю я.
Но меж взошедшими ко власти семенами
кто ж выберет? Кто сам себе судья?
Я не страшусь не справиться. Другого
всегда, как смрадной мерзости, бежал:
когда, любя себя же дорогого,
свое тщеславье тайно ублажал.
Все распри, злобы, ссоры, поношенья –
от этого всесильного греха!
Им болен всяк. А кто без искушенья,
тот не жил средь людей. Его соха
и краешком межу не задевала.
А вла-асть!.. Сильней соблазна не бывало.
Грехи, как пот. Кто прожил без него?
Вся соль, бишь, в том, потеют – от чего?
Ты мокрый от труда? От блуда? Страха?
Всё та ж – пятном соленая рубаха.
Не пота я, соблазна опасаюсь.
Не сгнить бы! Так что, братья, отрицаюсь!
М о н а х и - Да ты об нас подумай!
- Не губи!..
- Уж лучше сразу головы руби…
С е р г и й Ужель не проживете без кнута-то?
Подай вам непременно супостата!
А то не постираете портки?
Не править трудно, трудно человека
в себе не загубить. А коль душа – калека,
так лучше без ноги или руки.
Кто в силах устоять, тот выйди и реки:
берусь, мол!
Есть такой?
(Долгая пауза).
Вот то-то. Нету!
А н д р о н и к По Ветхому и Новому завету
отец, наставник – как ни назови –
необходим. Она у чад Адамовых в крови –
потреба властной воле покоряться.
Иначе – хаос, пиршество греха.
И двери рая нам не отворятся.
С е р г и й Где правда, где сомнений шелуха,
понять не просто.
Власть или безвластье –
где больше зла? Что – меньшее из зол?
Извечная для смертного мозоль:
всегда, как на конюшне сатаны
два скакуна – конь бледный с вороным,
добро с насильем будут разной масти.
Один лишь способ есть не сдаться на убой:
пусть каждый так смирит желания и страсти,
чтоб научиться твердо властвовать собой!
И чтоб без всякой посторонней власти!
Так будет, верю я! И станет мир иным.
Попробуем (то ж не в укор иконам!)
сегодня, здесь пожить по завтрашним законам?
М о н а х и (посоветовавшись).
А ты вмени такое послушанье!
С е р г и й Так не игумен я ж! Вот как мы все слабы!
Знать, нечего сказать нам рабству на прощанье.
Способны лишь закоренелые рабы
возрадоваться вдруг свободе по приказу.
Латинянин сказал бы: вот так казус!
А н д р о н и к Мы не рабы. Но нам величья душ
не хватит, чтобы дать обет самостоянья.
Будь ты хоть старец, отрок или муж,
нам нестроенья и непониманья
не избежать. Пока мне брат не ворог
и нет меж нами брани и раздоров,
мы лучше все уйдем. Пусть там погибель ждет,
вина за то лишь на тебя падет.
М о н а х и - Он прав…
- Он прав!
- Прощай!..
- Наш тяжкий жребий ясен.
А н д р о н и к Смотри! Уходят все.
С е р г и й Постойте!..
(Долгая немая сцена. Все застыли в ожидании).
Я согласен.

СЦЕНА 4
СЕРГИЙ И СИМОН СМОЛЕНСКИЙ.
То же место в лесу, но деревья сильно поредели. Только старая ель напротив кельи Сергия осеняет поляну темными разлапистыми ветвями. Появились новые кельи, не то чтобы роскошные, но поболе и понаряднее Сергиевой. В скудости своей она по-прежнему сурова, но прекрасна, а прочие подале и в тени. Из одной выходит Симон, архимандрит Смоленский. Он в парчовых ризах, с золотым крестом на груди. Кланяется Сергию, тот отвечает таким же земным поклоном.

С е р г и й Узнаю тебя, отче Смоленский
Симон, званием архимандрит.
С и м о н Как узнал ты?
С е р г и й Монаху открыт
мир людской... (улыбаясь) – через слух деревенский.
Ты у князя Ивана, я чай, ночевал?
С и м о н Не суди! По грязи за полночь уж с обозом
я добрался сюда. Чай, не к яствам и розам –
их я раньше изрядно вкушал и срывал –
к житию пресвятому стремился,
за тебя неустанно молился.
А у князя Ивана я лишь ночевал.
Он и сам земляною постелью,
да сенца на себя натрусив,
обходился до утра. А в келью
ландыш взял. Так пахуч и красив!
Он и к Богу усерден.
Душой не спесив.
С е р г и й Знал я иноков – лбом тыщ по триста
в пол, как дятлы, стучали до дыр.
Коли ты сам себе лишь кумир,
из гордыни в аскезе неистов,
Богу так же не будешь ты мил,
как и тот, кто охочь похваляться,
чем бы ни было. Тот – немотой,
тот – богатством, а тот – нищетой.
Всё обман, коли стал упиваться –
трясуном ли, вином ли, дурманом…
С и м о н Что ж тогда не пребудет обманом?
Я тебе все богатства отдам!
Все нажитки, всю роскошь, как листья,
отряхну в закрома общежитья!
Чтобы легче по этим следам
проходить было людям богатым,
не презреньем казнить, помогать им
милость Божью в деяньях снискать
я хотел бы!
С е р г и й Каштаны таскать
из огня не своими руками?
Дармовое добро тараканы
только любят. А коли богатый народ
паразитов бездельных плодить от щедрот
из любви, из гордыни ли станет,
всем богатствам его тут конец и настанет.
Лишь того, кто взаправду и сир, и убог,
накорми и согрей, и да будет с ним Бог!
Ты, я знаю, в хозяйском раденье
добрый мастер – возьмись, управляй!
Но достаток с умом направляй,
чтобы братья в питье и яденьи
не забыли молитву и пост.
С и м о н ( про себя) Ну, Сергий! Вроде прост, а как не прост!
(К Сергию)
Богатству, отче, ты не враг. А нищете?
Ты нужного от лишнего отличье
как установишь? Вразуми! Ведь общее обличье
у них! Дай верный глаз моей тщете!
Чтоб никого побором не обидеть,
отличие сие я должен ясно видеть!
С е р г и й Для совести отличие сие
так внятно, как отличье дня от ночи,
травинки от копны. Копить, копнить добро –
зачем? Чтоб было что порочить?
Или чтоб кто-то в суете сует
из зависти не бесом во ребро,
а мясником явился бы кровавым
и лишнее отсек, как брюхо от хребта,
одним топорным, лавочным ударом?
Бог видит в изобилии самом,
что создано руками и умом,
что забрано обманом у другого.
Сие отличье стоит дорогого!
С и м о н Да вот завистник-то не хочет отличать!
Кто чуть зажиточней, на всех кладет печать
своей хулы – хоть малому достатку,
а крупному так выложит с устатку,
что хоть беги!..
С е р г и й Не страх ли сей привел
тебя со всем добром в сию обитель?
С и м о н Нет! Верь же мне! Процвел
мой дух смиреньем.
С е р г и й Что ж, я не губитель
порывов и прозрений богача.
Но понял, души грешные леча,
что, коль душа сама не хочет распрямиться,
не врачеватель ей и Божия десница.
С и м о н Ты ж сам и род твой тоже был богат!
С е р г и й Но только не с копытом и рогат.
Употребить достаток на благое,
призреть и несчастливца, и изгоя
мои отец и мать умели, как никто.
То не хвальба, а лишь урок великий.
Мне, как укор, их праведные лики
напоминают: хоть себя ты изводил,
делился скудным – скудость и плодил.
Теперь, с твоим добром, воистину обитель
обетованье даст слепцу и сироте.
Да будет принят здесь не праздный жизни погубитель,
а лишь бедняк, живущий в наготе.
Монаший скит, прими под свой покров
детей и жен, калек и стариков!
Не исповедав, не пригрей рвача и тунеядца,
тех, что в миру, как пиавицы, плодятся.
И тех гони, кто злато в толпы мечет, –
собой любуется, а вчуже лишь калечит тела и души.

С и м о н Рад, что принял ты
и дар мой, и меня. И горней высоты
своих щедрот душевных удостоил,
хоть я того не стою и не стоил.
(Произнося последние слова, Симон освобождается от богатых покровов, слагая их к ногам игумена, и предстает в простом подряснике).
Теперь казну я честью заведу.
На пиавиц ни копья не изведу!
(На поясе подрясника у него чернильница и перо, за пазухой чистый свиток. Перекладывает и заносит в реестр свои богатые вещи, уносит их, бормоча под нос. Это уже несколько иной человек, не тот, что был в начале сцены. Гордость и даже некоторая надменность сменилась сосредоточенной, чуть суетливой озабоченностью).




 
1 | 2 | -3- | 4 | 5 | 6 | 7 | 8