Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | -2- | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8
 

Ангел земной - человек небесный



Никита ВАЙНОНЕН

Сцены из жизни Преподобного Сергия Радонежского
в 2-х частях, 12-ти сценах, с прологом и эпилогом.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Преподобный С Е Р Г И Й Р А Д О Н Е Ж С К И Й,
до пострига в монахи В А Р Ф О Л О М Е Й,
С Т Е Ф А Н, его старший брат,
Д М И Т Р И Й, великий князь Московский,
прозванный после победы на Куликовом поле Д О Н С К И М,
А Н Д Р О Н И К, любимый ученик Сергия,
С И М О Н, архимандрит Смоленский,
С Т А Р Е Ц,
И С К У С И Т Е Л Ь,
Князь И В А Н,
В А С И Л И Й С У Х О Й, странствующий монах,
М И Р О Н, послушник,
М Е Д В Е Д Ь,
монахи, ратники.


Сергиев Посад
ПРОЛОГ
Глухой еловый бор на Маковце, в десяти верстах от Радонежа. Кукует кукушка. На поляне – свежесрубленные келья и часовня. Всюду пни. Варфоломей и Стефан, молодые и крепкие, в рубахах, подпоясанных вервием, босиком, с повязками на волосах машут топорами. Стефан выпрямляется, отирает пот, всаживает топор в пень.

С т е ф а н Послушай, брат, послушай, что скажу!
В а р ф о л о м е й Скажи.
С т е ф а н Варфоломеюшка, устал я!
Не телом. Дух скудеет. Ухожу…
Жена сегодня вспомнилась, Наталья –
как умирала… Будто бы гляжу –
бледнеет, мается, как воск, в сиянье тает,
и в пламени свечи так тихо отлетает
безгрешная душа…
Ты слышишь? Ухожу!
Я чаю, мне иное назначенье.
В глухом лесу от мира отреченье –
то схима для себя, не для людей.
Я понимаю, ежели прощенье
блудница ли, разбойник, блудодей
возжаждал вымолить трудами и смиреньем.
А мы, хоть и грешны, да ведь не так!
Да для меня чужая жизнь, чужой пятак
священны! Для людей, не для себя же
все сделаю, к чему Господь обяжет!
А ты печись тут о своей душе.
Всё, что не отдал людям, всё есмь кража.
Христос воскресе, не с иконы в мир сошед –
с креста.
Молчишь? Да разомкни уста же!
Я у-х-о-ж-у!
В а р ф о л о м е й Иди.
С т е ф а н И это всё?!
Ты говоришь, как будто осуждаешь.
Не словом, так душой. Как будто бы посек
незримой розгой.
В а р ф о л о м е й Брат ты мой старшой!
Я не сужу. Сужу не я. Иди же!
Не майся, Бог с тобой!
С т е ф а н Ты всех добрей и ближе!
Мой брат! Никто, никто, как ты,
исполнен простодушья, прямоты,
не смог бы так понять, что горше осужденья…
Но все ж пойду. Прости!
(Кланяются друг другу рукой до земли).
В а р ф о л о м е й Прости, брат!
(Стефан берет котомку и уходит. На его месте, как из тумана, появляется старец).
Вновь виденье!

Явление отроку Варфоломею
Нестеров. Явление отроку Варфоломею


Ты кто, скажи! Для ангела ты стар.
Я помню, как бодрит речей твоих нектар!
Мне, отроку, светил ты в жизни той.
Так кто же ты?
С т а р е ц Я – Сергий, твой святой.
Под этим именем монаший примешь постриг,
под этим именем прославлен будет подвиг
терпенья и раденья твоего
за душу русскую, за веру, за свободу.
И мерой благодарности народа
ты превзойдешь князей и воевод.
В а р ф о л о м е й Мне слава не нужна! Что, отче, ты речешь?!
Хочу я слиться с Богом, небом, волей
и больше ничего! Я людям не кумир.
Такой почет
дает не Бог, а мир,
и мне он не мирволит.
Не дайте ж мне ни мир, ни рок,
ни в долг, ни как дают урок, –
не дайте мне такой напасти –
богатства, славы, власти!
С т а р е ц То искус был, прости! И ты его прошел.
Покамест на словах. Душа твоя, как шелк –
мягка и ласкова. Но станет тверже стали.
Воззришь: рабы ордынские восстали!
Допрежь душою. Но возьмут и меч.
Чтоб честь и волю бранью оберечь,
сперва душа должна проснуться и воспрянуть.
Но этот разговор забудь.
Громами грянуть
само собою должно на Руси –
из тишины и благости.
Прости!
(Исчезает).
В а р ф о л о м е й Что это было? Вижу, как в тумане.
(Как бы вспомнив) Стефан ушел… Нет, мир его обманет!
Он далеко пойдет дорогою мирской,
но добрым будет ли Стефану приговор людской?
Сказал: “Всё для людей, не для себя же!
Всё сделаю, к чему Господь обяжет!”
Ох, златоуст! Должно быть, он не знает,
как сказанное деланью мешает!
Слова – силки. Глядь – словлен певчий чиж.
Как делать-то легко, когда молчишь!
(В лесу рычание. На поляну выходит медведь. Чует лукошко с малиной. Варфоломей не дает. Ломит мишку, но тот смиряется без борьбы перед Божьим человеком. На спине, лапы кверху, просит прощения. В утешение получает малину и краюху хлеба).
Помял тебя? Прости! Да мне не жалко, что же!
Малины полон лес. А воровать негоже!
Придешь еще? (Медведь кивает). Ну, что ж, давай дружить!
И хлеб делить. И жить. И не тужить!
(Берет топор, который Стефан, уходя, всадил в пень).
Что ж келья-то?.. Рубили не для бар.
Кому ж теперь?... Не келья, так амбар!
ЧАСТЬ I.
СЦЕНА 1
СЕРГИЙ И ИСКУСИТЕЛЬ.
То же место в лесу. Только келья уже не выглядит свежесрубленной. Она потемнела от дождей и морозов. Варфоломей, уже постриженный в монахи под именем Сергия, посуровел в отшельничестве. Его светлый облик утратил былую легкость, и улыбка реже озаряет его лицо. Он – в монашеской рясе, выцветшей и ветхой, с книгой в руках.

С е р г и й . С гвоздями острыми в железных сапогах
великой верой на израненных ногах
держался ты, о Сергий, мой святой,
гонимый озверевшею толпой
из града в град. Что все мои мученья,
все тяготы от мира отреченья
с твоими рядом?!
Даром претворенья
звериной злобы в первозданную любовь
за это наградил
тебя Господь. Пролита искупительная кровь.
И лютый тигр, и крокодил,
и грозный змий ползли к твоей могиле,
в согласье, в райской кротости и мире
пребыв между собою и с людьми.
Услышь мою молитву и прими
мя в отчие объятия…
И с к у с и т е л ь. (Появляется в ветвях трехсотлетней ели, растущей напротив кельи Сергия).
Посмею ль
столь глупую молитву я прервать?
Ведь я как раз привык на глупость уповать
и поощрять ее – валяй, мели, Емеля!
А как с отмщеньем-то? А как же - аз воздам?
С е р г и й. Кто ты?
И с к у с и т е л ь. Я?! Не лукавь, ты знаешь.
Лукавить – то профессия моя.
В лукавых возведу, коли еще слукавишь!
Ну, хорошо! Я – ветхий твой Адам,
твоих грехов вместилище и прорва.
С е р г и й. Ты? Разве что березовая торба.
Не сдюжишь для грехов и туеска.
Меж них дорога – то иное дело!
Хотя меж двух – и то уж так узка,
что телом даже самый изнуренный
с трудом протиснется. Чего же хочешь ты?
И с к у с и т е л ь. Ордынцами спаленный, разоренный,
твой род ужель к отмщенью не зовет?
Сойди же с благоглупой высоты!
Коли за око – око, за живот – живот!
Чтоб вражьей кровью рог победы полнить!
Забыл обиды? Я могу напомнить!
(Нашествие: резня, пожары. Мучения невиданные, горе небывалое).
Смотри, рыдай! Не отводи глаза!
Чтоб очи выела горючая слеза!
Ну, что теперь ты скажешь?
С е р г и й. Тяжко, горько!
Взывает всё к отмщению. Да только
всю вражью плоть посечь и растерзать,
упиться кровью, капли подлизать -
достойно только упырей да вранов.
Ужели кто в мозолях, а не в ранах
достоин меньше звания бойца?
Когда на Калке насмерть бились деды,
не для меча лишь жаждали победы,
но для креста, для Господа отца!
Во церкви труд крестьянский осветите –
крестом! А меч – защитник. Но не мститель.
И с к у с и т е л ь. Но посмотри: ведь крест – мечеподобен!
Крестообразен меч!
С е р г и й. Но, мстя во злобе,
подобен ворогу становишься и ты!
И со своей нисходишь высоты
до низости и мерзости кровавой.
И с к у с и т е л ь. Для паствы будешь ты добрейшим аввой.
И не сомкнешь железные персты
на боевой шершавой рукояти.
Но как же ты пошлешь на битву братий?
С е р г и й. Коль битве быть, то ж будет не отмщенье,
а к бездне зла святое отвращенье!
И праведная жертва. Что ж, и меч,
служа добру щитом, крестообразен -
для тех, кому судьба за правду лечь.
У степняка ж – кривой. И злобно безобразен,
как жадным криком искаженный рот.
Кто злобу в сердце взял, хоть будь прекрасен
лицом и статью, тот в душе урод.
Изыди, сатана! Вы, иже хулиганы,
ужо, гляди, как надорвешь свой пуп поганый,
когда скажу: ты – бес, а ты поди-ка подыми
хотя полмеры зла, творимого людьми!
И с к у с и т е л ь. Ха-ха!!! Прощай! Но я еще вернусь,
когда прозреешь ты. Тебе ж, лихая Русь,
о, дикая, мохнатая волчица,
веками от кровавых злоб не излечиться!
(С хохотом исчезает. На сцене дымок. Появляется худой старик. Это монах Василий Сухой. Он всю жизнь ходил по Руси, ища себе достойного наставника, и здесь, на Маковце, взыскует того же).
С у х о й. Ты серой мошкару не изведешь.
Какую жег смолу?
С е р г и й. Наслал падежь
на бесовщинку. Покурил немного,
заразу извести.
С у х о й (оглядывает место, куда привели его ноги).
Живешь ты строго.
Мир о тебе наслышан. Божий дар
в тебе я вижу. Ты как будто молод,
а умудрен зело. Я хоть и стар,
в тебе найти наставника хотел бы.
Возьми в послушники, будь милостив!
С е р г и й. Две вербы
там над ручьем. Вон, видишь? Две сестры.
Они, как ты, наверное, стары,
и кто над кем, не спрашивали, верно,
от века своего. И мне такая скверна –
рядиться, кто над кем, не по нутру.
Мечталось мне – отшельником помру,
да что ж… Господь, видать, судил иначе.
Прогнать тебя нет сил. Но ведать должен ты:
сей лес – не рай. Зело суров и мрачен.
С у х о й. Всю жизнь духовной я взыскую чистоты!
Что в облаке, что в пропасти селиться –
единый крест, где с Боженькой-то слиться!
С е р г и й. Топор-то есть? Я дам. Ну, что ж, пойдем!
К зиме тебе и келью возведем.

СЦЕНА 2
АНДРОНИК И МИРОН.
Лесная тропа. За верхушками елей видна маковка деревянной церкви. Андроник и Мирон идут к Сергию. Андронику лет тридцать, Мирон совсем мальчишка. Оба в лохмотьях, босые, за плечами котомки. Устали, присели отдохнуть да хлебца пожевать.

М и р о н А ты Сергия знал?
А н д р о н и к Да. В миру.
Я, еще и ходить не умея,
знал уж отрока Варфоломея.
Видный был он!
М и р о н Ох, страшно, помру!
А н д р о н и к Не робей, воробей! Мы вдвоем
ему пятый псалом пропоем.
Вон и маковка! Глянь, на юру.
(Поют по церковно-славянски пятый псалом Давида: "Услышь, Господи, слова мои… Ибо ты Бог, не любящий беззакония; у тебя не водворится злой…" и т.д.).
М и р о н Он – какой?
А н д р о н и к Помню Фомку мальцом.
Волос легок и прям, как осока,
и затылок сострижен высоко.
Так беспомощно шея торчит!
Ан изрядно высок и плечист,
силы много! И светел лицом.
Мы из Радонежа. Чай, соседи.
Только он был богат, а я беден…
М и р о н От него, знать, обиды терпел?
А н д р о н и к Что ты! Нет! В пастухах, на покосе
лет, пожалуй что, в семь или в восемь
каждый был уже в общих трудах.
С бреднем вязли в утиных прудах…
И плясать был горазд. А как пел!
Но изведал позор и несчастье:
долго он пребывал в темноте
по цифирной и буквенной части.
Старец мудрый его в одночасье
просветил – отрок птицей взлетел!
М и р о н А чего он подался в монахи?
А н д р о н и к Туралык их пожог. Но не мщеньем
то взошло – ко греху отвращеньем.
С малолетства взыскал чистоты!
Из Ростова они. Ох, и страхи
претерпели! И от Калиты,
и от жирных ордынцев. Наедут, –
он рассказывал, – хуже набегов,
погостить. Все запасы сожрут,
да еще золотишко упрут.
Вся семья – мать-отец да три брата.
Им припала великая трата
от доносов и злой маяты.
Разорились вконец, и пришлось им
в Радонежье бежать, да под осень.
Ну, бояре, ну смех! Мы гуртом
им и хату срубили.
Потом,
как старшой и меньшой поженились,
средний выказал редкую милость…
М и р о н Уж тогда собирался в леса?
А н д р о н и к Вроде, были ему голоса.
Да и сам стал в пустыню стремиться.
Даже начал растить волоса.
И не то чтобы просто хотел он
поскорбеть и душою, и телом,
одолеть искушенья и грех,
от обид и сует отмолиться,
а хочу, мол, вдали ото всех
я с собою и с Господом слиться
без соблазнов и тяжких помех;
жажду место найти я в отчизне
не для этой – для истинной жизни!
М и р о н И нашел?!
А н д р о н и к Тут вот, на Маковце.
Глушь такая, что глуше и нету.
И хоромы презрел, и монету.
И пошел было.
Тут об отце
и о матери сердце слезами
облилось. Да они, вишь, и сами
попросили: дозволь умереть
на руках у тебя!..
Так и вышло.
Он меньшому наследную треть
уступил, да и прочь с токовища…
Почитай, что пришли.
М и р о н Как от злата
за здорово живешь отказаться
и в заплатах, в пыли оказаться?!..
Не прогонит?
А н д р о н и к Не-ет, он не таков!
Он поможет. И слова не скажет.
Что не так – только взглядом накажет. v Хоть игумен пока что не он,
от него тут устав и закон.
Как ни жаждал он уединиться,
привела к нему Божья десница
сколь отгнивших от мира сучков!
Но зато для ордынских подков
к нам дороги никто не покажет!
М и р о н Ну, и чем же сей держится дом?
Чем прожиток добудем?
А н д р о н и к (прилаживая обмотки и стараясь завязать веревки жестких лаптей). Трудом.
И молитвой. В чести лишь деянья.
Здесь закон: не проси подаянья!
Коль от сердца дары – принимай.
Но чужому добру не завидуй.
Не выманивай, не отымай.
И не мсти за хулу и обиду.
Кто без совести, здесь не найдет
ни привета себе, ни опоры.
С ним никто тут не вступит и в споры.
Так помается – сам и уйдет…
Подымайся версту домозолить!
Щас к вечерне начнут колоколить.
Как придем, нам обувку дадут.
Тут бедно, а приличья блюдут!
Мне сплели недалече, на Всполье
лапти тожь – два железных совка.
Ихни ж лапотки, что облачка!
М и р о н А поесть?
А н д р о н и к Пропитанье скупое.
Ты уж слюни держи на запоре.
Тут не станешь ты брюхо растить –
черту салом дорогу мостить.
(Мирон поспешно дожевывает краюху, собирает крошки в горсть, отправляет в рот. Искуситель из ветвей ели шепчет ему на ухо).
И с к у с и т е л ь Любишь жрать? Сергий, как настоятелем станет,
он у вас и блоху из кармана достанет!
М и р о н Ох, боюсь, нас голодная ждет маята!
Без жратвы и молитва-то будет не та!
А н д р о н и к Да с тобой, брат, не хватит терпенья!
Погоди! Вот и звоны. И пенье.
(Над лесом вечерний звон, дальний хор голосов. Путники встают на колени лицом в сторону церкви, истово молятся. Солнце заходит за верхушки елей, и постепенно затихают голоса, сгущаются сумерки).




 
1 | -2- | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8