Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1| -2-| 3

ЖУРНАЛ СВЕТЛАНЫ МРАЧКОВСКОЙАЛАШОВОЙ

 

СЛОВО АНАТОЛИЯ ЧЕРНЫШЁВА

 


Современник вечности

Слово о Пушкине Великом –  Поэте, Прозаике, Драматурге,  Историке, Правдолюбце,  Провидце.
Но не только об этом. Ещё и о Нравственности. Верности. Справедливости.
Нам всем –
поэтам, писателям, пушкинистам, историкам, дипломатам, политикам и  людям всех других профессий. Даже олигархам  как противовес их жизненным ценностям.
 

 

Современник вечности

    
«Не сотвори себе кумира» – сказано в Библии. А Мы только тем и занимаемся, что возносим до небес то праведников, то грешников. Чаще грешников. К ним, к кумирам, приплели и Стеньку Разина, и Емельку Пугачёва – разудалых разбойничков: как же, борцы с самодержавием, народные мстители! А что совершили они? Какую память оставили? Тот же Пугачёв, ряженый под императора Петра III?
     Вот тут и выступает гений Александра Пушкина в роли светоча и знатока истории. Выступает объективно, бесстрастно, без идеологического флёра. Я имею ввиду «Капитанскую дочку» и «Историю Пугачёвского бунта». Именно бунта, а не Пугачёва. Тут надо отдать должное мудрости Николая I
, заметившего, что у Пугачёва не может Быть истории.
     Действительно, какая история может быть у Герострата? Ну, сжёг храм Артемиды, гениальный памятник древнего зодчества. Экая заслуга! Ломать – не строить. А Пугачёв оставил после себя такие пожарища, что Герострату и не снились. Об этом есть у Пушкина в «Истории Пугачёвского бунта».
     Сколько лицемерия и цинизма наворочено в его тёмной душе. Сколько позёрства и тщеславия. Он что, не помнит самого себя и своих родителей?
Какой он Пётр III? Какой самодержец? Но как Хочется – ох, как хочется! – покочевряжиться, порисоваться. Ну как же – царская особа! Великий государь! И Катька – Екатерина-то Великая! – жена его. Законная! В божьем храме венчанная! А вокруг него – «енералы», свита царская. Ну, скоморох, ну ряженый!
     Но обок-то не только «енералы» и свита царская. В обозе собственная
жена, действительно законная, родившая ему детей – шуту гороховому. И он возит её за собой, случайно обнаружив в захваченной Казани. Возит вместе с ребятишками. Но держит на  расстоянии, как чужую.
     Очнись!
     Опомнись!
     Нет, заигрался. Ещё и женится на молоденькой казачке, девочке по сути  своей. Губит юную жизнь. Она потом будет чахнуть вместе с семьёй Емельки в глухой заштатной "Кареле", в каменном мешке без окон и с земляным полом, согреваясь у костра, как первобытные предки наши. Две жены в одном логове.
     Объективен Пушкин. Бесстрастен. Не ведает о страшной доле Емелькиных жён и детей его. Но как цинична и черна душа его «героя». Враньё на вранье, бесстыдство на бесстыдстве. И как чиста на этом фоне Маша Миронова, дочь коменданта крепости, вздёрнутого на перекладине. Вздёрнутого, но не сломленного. Он – как Иисус на кресте.
     А ведь она – юная, чистая – копия той бедной казачки Устиньи Кузнецовой, отданной на заклание, на утеху беспутному гуляке, закоренелому цинику и смутьяну. И она могла оказаться на месте Устиньи и чахнуть в каменном мешке с земляным полом. А ведь говорили ему родители  несчастной жертвы: «Помилуй, государь! Дочь наша не княжна, не королевна. Как ей быть за тобою? Да и как тебе жениться, когда матушка государыня ещё здравствует?» –  Мудрые слова.
     Куда там! Государь всея Руси! Пётр III! Заигрался. Никакие доводы не доходят. Ни до ума, ни до сердца. Кстати, на такой же балаган похоже и кумовство нашего первого реформатора: Петра Великого со своей «портомойкой», тут же наставившей рога с Виллимом Монсом, братом Алисы Монс, бывшей любовницы самого Петра – всё смешалось в доме Облонских...
     Но это Божий Промысл: сам насадил блуд и бесовщину, сам и расхлёбывай со своей придворной челядью. Очень охочей до шутовства и потехи. В том числе и в царских покоях. Жаль, что Пушкин не успел живописать и этого героя. А ведь столько архивов перерыл. Правда, строительные чудачества засветил в «Медном всаднике», где живые и мёртвые плыли вместе с постройками и гробами по «Северной Венеции» во время разгулявшейся стихии. За триста лет Петербург триста тридцать раз подвергался опустошительным наводнениям. Вот вам и гений и злодейство, которые несовместны. Не мог найти сухого местечка? Нет. Надо всё шиворот-навыворот вопреки природе России.
     Велика ли «Капитанская Дочка»? Сотня страниц с небольшим. Но какой простор для мыслей и домыслов. Тут хочешь не хочешь, а вспомнишь и Гришку Отрепьева, и Петровские кавалькады на свиньях, запряженных цугом, и Пушкинскую «Гавриилиаду».
     Пётр Вяземский назвал её прекрасной шалостью. Но за этой шалостью стоят блуд и шутовство реальности, прикрытые библейским флёром. Пушкин и не отрицал этого. Один из списков он снабдил напутствием к другу:
Вот Муза, резвая болтунья,
Которую ты так любил.
Раскаялась, моя шалунья:
Придворный тон её пленил.

     В черновом варианте было ещё прямолинейней: «Пример двора её пленил». Петровская «портомойка», как называла себя Екатерина, прошла путь от шведского драгуна до самого Петра. Через многие руки. Прямой сюжет для «Гавриилиады». Так что возмущение духовных лиц ещё можно понять. А вот светской челяди «неча на зеркало пенять».
     Велик Пушкин. Воистину велик. Без котурнов и ряжености. И беспощаден в поисках истины. Какой свет надо излучать, чтобы вот так, походя, выхватывать из полумрака истинные лица кумиров нашей истории. Кумиров не только прошлых, но и будущих: Троцких, Лениных, Сталиных, проживших под чужими кличками. Ряженые! Далеко ли они ушли от Гришки Отрепьева – Тушинского вора, от «мужицкого царя» Емельки Пугачёва? Узнавали ли чад своих предки их из небесного далека? Имена-то чужие.
     А взять бесовщину нынешних трибунных кумиров. Диву даёшься от невежества этих самонадеянных горе-реформаторов. Ведь ещё Онегин знал

Как государство богатеет,
И чем живёт, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.

     Сегодня мир утонул в воплях о кризисе. Какой кризис? Продовольственный? Товарный? Да нет – финансовый! Денег не хватает! Банки лопаются, как мыльные пузыри. На то они и пузыри, чтобы  лопаться. Вкладывайте деньги в рентабельное производство и процветайте вместе с ним.
     Но миллиардные-то счета создаются именно в них: на баснословных кредитах, процентах – на спекуляциях бумагой, фантиками, которые возвели в ранг международной валюты, в ранг золотого тельца. А ведь чтобы купить «простой продукт» к обеду, миллиардные счета не требуются. Купить правительство или прихватить чьи-то нефтепромыслы, тут да, нужны запредельные цифры: на уровне статистики, абстрактных чисел.
     Интересно, могут ли нынешние рыночники подсчитать состояние Пушкина: сам-то он уже не составит декларацию о доходах. А они растут. Известно, что на одном из международных аукционов выставлялся листок с собственноручным текстом Пушкина – несколько строчек. Его продали за сто тысяч долларов. Тех долларов, дореформенных. Мы не смогли его выкупить: у России не нашлось денег.
     Но это один листок. А попробуйте подсчитать доходы от многочисленных изданий и переизданий. По всему миру. За двести лет. Хотя это ещё можно как-то сделать, посчитав все издания и тиражи. А как посчитать поступления в театральные кассы, в кассы филармоний и домов культуры? Куда там олигархи, вместе взятые. Одних опер и балетов по его произведениям добрый десяток поставлен. Они идут по всему миру. В них пели и Шаляпин, и Собинов, и Елена Образцова, и Галина Вишневская. А драматические спектакли? А концертные программы и кинофильмы? И этот конвейер не останавливается. Куёт и куёт миллиарды, Вечный двигатель! И «народная тропа» к нему не зарастает.
     А умер этот гений весь в долгах, погашенных Николаем Первым. Они, императоры-то, не совсем глупыми были, как нам внушали. Умели по достоинству оценить человека, работающего на Россию. И на вечность.
     Нет, мы ещё не познали всего Пушкина, устремлённого и в прошлое, и в будущее. Мы «прошли» его по школьной программе. Именно прошли. Но до сути, до глубин его духовности, до историзма, до «рыночной рентабельности» не докопались. Придётся делать это вместе с движением истории. И рынка, который высвечивает рентабельность и Пушкина, и рыночника Чубайса. Высвечивает в рамках вечности.
     Боярский сын Сергий ушёл в леса и создал там истинную Коммуну, добровольную, куда потянулись насельники отовсюду. Он никого не зазывал, не завоёвывал, ничего не отнимал, не выманивал, не делил чужой собственности. Он строил свой посад, Сергиев Посад, на собственном труде и радушии матери-природы. Строил с нуля. Без инвестиций. И стал светочем добра и подвижничества: Сергием  Радонежским.
     Дела великих остаются на века. Суворов велел выбить на своей надгробной плите только три слова: «Здесь лежит Суворов». Остальное доскажет история. Пушкин тоже не нуждается в пышных некрологах. Он велик по своей творческой сути, которая далеко не полностью раскрылась. Он только-только прикоснулся к издательскому делу и сразу проявил незаурядный талант. «Литературная газета» по сей день живёт и здравствует, пережив все обвалы и потрясения. И хранит профиль Пушкина на логотипе. В нём жил и незаурядный историк, запросто беседовавший с вещим Олегом и ханом Гиреем, с Борисом Годуновым и Мазепой.
     Велик разброс времени и событий у Пушкина – поэта, прозаика, драматурга, публициста. Видимо, в Императорском царскосельском лицее давали основательные знания. Пушкин не был лучшим учеником. Лучшим был Владимир Вольховский – он закончил лицей с большой золотой медалью и ушёл служить в гвардию. Стал генералом.
     Малую золотую получил князь Александр Горчаков – в будущем лучший дипломат Европы, которого считал своим учителем железный Бисмарк. Именно он, дипломат Горчаков, вернул России права на Чёрном море, потерянные после Крымской войны. Не удостоился Пушкин и серебряной медали, хотя их было четыре, и одну из них получил Кюхельбекер.
     Лицей готовил не поэтов и писателей, а государственных деятелей. Учил мыслить, а уж потом выражать эти мысли в словах и действиях. Пушкин вышел из стен лицея чиновником десятого класса по табели о рангах. И выше восьмого так и не поднялся. Был и титулярным советником, и камер-юнкером царского двора, служил в министерстве иностранных дел и получал жалованье шесть тысяч рублей в год – деньги не малые по тем временам.
     Но… Пушкин – титулярный советник? Слух как-то режет: настолько высоко он поднял звание поэта. И лицея. Годовщины Пушкина и лицея сегодня отмечают светскими балами. С живыми Лариными и Онегиными. В цилиндрах, в бальных платьях. Это демонстрации вечности и Пушкина, и лицея. Не будь лицея, могло не быть и Пушкина. Не зря же он воздал хвалу «властителю слабому и лукавому»: «Он взял Париж, он основал лицей».
     Интересно, есть ли у нынешних министров образования устав и программа лицея? Для образца: всё-таки надо знать опыт прошлого и доверять своим предшественникам. А доверие и нравственность – понятия родственные. В лицее даже был такой предмет: нравственность и политика. Вёл его профессор Куницын, любимый лицеистами. Можно ли сегодня сочетать Нравственность с политикой, за которой прочно утвердилась Репутация грязного дела? Нет, нельзя. Но любое дело становится грязным, когда за него берутся грязные люди.
     В императорском лицее это знали, и учили своих воспитанников честности и порядочности с младых ногтей. К ним обращались только на вы с добавлением слова – господин. Идёт подросток, а профессор к нему обращается:
     – Господин Пушкин, у вас пуговица расстегнулась.«Господину» двенадцать лет. Но это гражданин великой державы, будущий государственный деятель. В нём воспитывают благородство и достоинство, не позволяющее унижаться и брать взятки, как берёт чаевые половой. Не случайно же на вопрос царя "Где бы он был 14 декабря?", поэт честно ответил: "На Сенатской площади, с друзьями".
     Честность от слова честь. Её берегли смолоду. Но и с людьми низкого звания бранить и ругаться не дозволялось – устав лицея не позволял. Хороший устав. И хорошие воспитатели. Они знали о своих воспитанниках всё и способности их определяли точно и объективно. Без помощи ЕГЭ. Тем более, что аббревиатура эта не оценивает нравственности.
     Сегодня в моду вошло словечко – секс.
     – Секс! Секс! – верещит каждый недоросль, каждая сопля в юбке. Про любовь забыли. На скотном дворе она не обязательна. Там ценится рентабельность, которая зависит от плодовитости, от секса. От случки, проще говоря. А Пушкин из своей вечности напоминает о любви, о святости брака, о законах нравственности – посильных только для аристократов духа.
     Вспомните Татьяну Ларину. Любовь толкает её, сельскую смиренницу, на отчаянный шаг: она признаётся Онегину в любви. Причём, письменно, не задумываясь, что этот листок может её скомпрометировать. И как холодна она, как недоступна и обаятельна эта смиренница на светском рауте, в столице. С неё как будто спала сельская пелена, и она явилась в золотом окладе – само совершенство, идеал.
     Онегин поражён – нет, раздавлен – этим аристократизмом, этим светским совершенством, этим божественным чудом перерождения. Жизнь без неё теряет смысл – ведь «счастье было так возможно!» И он мчится к ней – к ней! В покои! Мчится в беспамятстве, без приглашения, без намёка на благосклонность. И застав её в покоях одну, льющую слёзы над каким-то письмом, молча падает на колени и припадает губами к безвольно опущенной руке. И долго-долго молчит. Пока она не роняет: – Довольно; встаньте. Я должна Вам объясниться откровенно.
     Не благодарное это дело, пересказывать гениальное творение. Его надо читать и перечитывать, впитывая всеми порами души и аромат эпохи, и красоту, естественность персонажей – нет, живых людей, потому что вечность не имеет временны́х границ. Голос Татьяны звучит вполне явственно и сегодня:

Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.

Вот вам и – секс! секс! «Я буду век ему верна». В этом и святость брака, и благородство, аристократизм души, свойственный сильным натурам.
     А Маша Троекурова? Ведь она ждала – ждала! – своего Дубровского. Ждала, уже стоя под венцом. И тянула, тянула до последней минуты, надеясь на избавление от принудительного венца. Возлюбленный не появился. А когда он захватывает свадебную карету на обратном пути и объявляет ей "Вы свободны", она отвечает:
     – Поздно! – я обвенчана, я жена князя Верейского.
     Святость венца и верность мужу – незыблемы. Таковы «вериги» нравственности. А как любили они, эти ангелы любви и смирения! Бескорыстно. Жертвенно. Готовые с любимым хоть на край света, хоть в жалкую лачугу.
     Как тут не вспомнить Машу Миронову, пленницу Пугачёва. Спасая своего Петрушу Гринёва, она дошла аж до императрицы, до Екатерины Великой. И вручила ей своё послание с мольбой о защите невинного. И спасла его от казни за связь с бунтовщиком, которому он подарил когда-то заячий тулупчик. И впоследствии заслужил его «царскую» милость.
Но где же лирика? Где изящная словесность? Да вот она.

Я помню чудное мгновение:
Передо мной явилась ты…

Или:
Я вас любил: любовь ещё, быть может,
В душе моей угасла не совсем…
 Или :
 
Роняет лес багряный свой убор
 

     Не сбрасывает, нет. Роняет. Нехотя. Неосознанно. Не замечая потерь. Сколько музыки и глубины в этом слове, вроде бы случайно обронённом. Сколько безмолвия и покоя. Сколько задумчивости ранней осени. Вот сорвался одинокий лист и медленно, плавно  опустился на траву, уже слегка расцвеченную палыми листьями. Вот ещё один. Ещё. И эта музыка безмолвия и задумчивости исходит от самой природы. Из её души. И из нашей. Она неохватна. Мы не замечаем музыки нот, их мерного такта: Роняет-багРяный-убоР. Они как бы случайны. Да нет же, нет! Не случайны! Они звучали в душе Пушкина и естественно, легко вылились наружу. И коснулись наших струн.

 

 

 

 

Отзывы читателей – через эл. почту сайта:

 


 

 



1| -2-| 3


© 2005-2019 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.