Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
-1-| 2

 

ЖУРНАЛ СВЕТЛАНЫ МРАЧКОВСКОЙАЛАШОВОЙ

 
Дорогие почитатели сайта pushkin-book, по вашей просьбе публикуется ещё одно, пожалуй, самое сокровенное творение новосибирского поэта Анатолия Чернышёва – о Русской Мадонне. Заново представлять  его нет нужды – он стал нашим постоянным автором. Так что в пору открывать на пушкинском сайте его собственную страницу «СЛОВО АНАТОЛИЯ ЧЕРНЫШЁВА».

 

Слово о матери
Анатолий Чернышёв


     Говорить о матери – это говорить о подвижничестве. О мученичестве. О нечеловеческой стойкости. О святости, наконец. О святости не потусторонней, а реальной, земной, обыденной.
     Я – плоть от плоти этой святости и этого подвижничества, этого мученичества и стойкости, выношенной под сердцем. Именно под сердцем – живым, трепетным, кровоточащим. И ранимым. Но какая стойкость за этой ранимостью! Какое не человеческое терпение!
     – Мать и отец, зачем вы родили меня таким сильным!
     Это Юлиус Фучик, мученик коммунистической идеи – кальки с божественного рая – избиваемый костоломами спецслужб за эти идеи.
     – Боже Мой, Боже Мой! Для чего ты меня оставил!
     Это уже другой великомученик: Иисус Христос. Они как бы перекликаются через века и пространства, сыны человеческие, мечтавшие о рае, земном и небесном.
     А матери их? Разве не испили они двойную чашу: свою и сыновнюю? И разве сердца их не облились кровью? Не от них ли пошло слово – материя? Не от матерей ли наших? Не от святых ли источников жизни на земле? Всё от матери в этом материальном мире. Она хранитель вечности. Плоть от плоти и кровь от крови земной вечности.
     Мы говорим – мать Россия. Или – мать природа. О деве Марии – матерь божья. Мы не знаем её национальности. Иисус говорил на арамейском. Будь еврейкой разве она не передала бы ему родной язык? И разве каждый из нас – не сын божий? Знала ли моя мать, матерь – подлинная, живая наследница девы Марии, её русский аналог = о моей горемычной судьбе?
     В росписях храма Святого Владимира в Киеве есть богоматерь Виктора Васнецова. На руках у неё младенец. Он доверчиво тянется ручонками к жизни, к свету, к вечности и добру. Он не ведает, что ждёт его впереди.
А она знает. Знает! И в глазах её, обращённых внутрь, в собственный мир, в предчувствие, в глубину своей души такая кроткая, такая неисчерпаемая печаль. Юная, хрупкая, по сути – ещё ребёнок, она хранит в себе такую мудрость, которая свойственна только богам и богиням. И вечности.
     Мы знаем знаменитую Сикстинскую Мадонну Рафаэля. Но плохо знаем Мадонну Виктора Васнецова. А она вся соткана из печали, кротости и терпения, как наши матери, как многомудрая двужильная мать, названная в честь великомученицы Варвары.
    Как в воду глядели: имя пришлось ей в пору.
    А она, святая великомученица, подарила миру двух наследников своей горькой судьбы: сына и дочь. Знала ли она, что уготовила им жизнь? Знала. Шёл «Великий перелом»: ломали хребет крестьянину, отрывали Антея от Матери-земли. Начинали с «тотального» расказачиванья, а закончили «тотальным» раскулачиваньем. Это в крестьянской-то стране! Он был им как кость в горле – этот кормилец и опора, труженик и созидатель, хозяин земли русской и верный её хранитель. Все остальные – винтики в дьявольской машине и дьявольском замысле мирового господства, где правит золотой телец.
     В это костоломке матери моей, русской Мадонне, остались только я под сердцем да сестрёнка лет десяти от роду. Да ещё записка отца – Варя, не выходи замуж! Она нашла её под козырьком шапки, когда ей выдали одежду расстрелянных. А расстреляли ещё и двух её братьев. Третьего, по младости лет, оставили на потом.
     О чём он думал, посылая эту записку? О нашей матери? О детях? Что им придётся жить с чужим человеком – с отчимом? И что его Варя, любимая, нежная Варя, будет принадлежать другому? Наверно, о детях, один из которых ещё не родился и которого он уже не увидит. И о ней, о Варе.
     Царевич Николай Романов, умирая, вложил руку своей невесты в руку брата – будущего Алксандра
III. Именно его Николая, готовили на престол, но судьба распорядилась по своему.
     В чью руку мог вложить мой отец руку своей Вари? Всех пустили в распыл Швондеры и Шариковы, надевшие френчи и кожаные куртки. Всех! Всю мужскую опору семьи. Правда, младший брат матери был добит в 36 или 37 году, когда повзрослел, возмужал, собрался жениться на самой красивой девушке – так мне казалось: я видел её фотографию. А было мне лет шесть.
     Но до этого он помотался по зонам и пересылкам. Там мужал и взрослел. И вот уже вольный, занимавшийся самым мирным делом:
выпечкой хлеба насущного в пекарне, - радостно показывал сёстрам свою красавицу-невесту с длинными русыми косами. Свою Божью матерь. Будущую Божью матерь.
     Позже в другие времена в другой России, после Хрущёвской оттепели, я пытался найти следы своих близких. Своих кровных предков. Никаких следов. Только показания последнего, расстрелянного в приснопамятные тридцатые. Я помню его «признания»: да, я кулак, у нас было две лошади с жеребёнком и три коровы с телком. Две лошади и три коровы! Грех несусветный – иметь лошадей, чтобы пахать землю. А было их трое братьев да пять сестёр. Да сноха с ребёнком. Да бабушка моя, умершая в годы войны от голода. Неприкаянная. Не пригретая своими злосчастными детьми: одни легли в землю, другие ютились в тесном бараке, на городской окраине. Прямая, как свеча, высокая, она никогда не жаловалась на судьбу и молча, без слёз несла свой крест.
     У Шолохова в «Поднятой целине» есть сцена кающегося Размётнова. Горькая сцена. И для Размётнова, раскулачившего двужильного хлебороба Гаева, и для меня – читателя. Вот он и муки совести:
     – У Гаева детей одиннадцать штук! Пришли мы – как они взъюжались, шапку схватывает. На мне ажник волос ворохнулся. Зачали их из куреня выгонять… Ну тут я глаза зажмурил, ухи заткнул и убёг за баз! Бабы – по мёртвому, водой отливали сноху… детей… Да ну вас в Господа бога!..
     Какая душераздирающая сцена. Переданная одним мазком, одним выдохом колхозного активиста Размётнова. И всё на крике. На истерике. В глаза Давыдову. Слесарю, приехавшему крестьян учить с чем им кашу есть. Какой он слесарь видно по проводам его на заводе. Ему же всем кагалом собирали слесарный инструмент. Всем заводом! Своего он не имел: ни отвёртки, ни гаечного ключа. Какой же это слесарь? Так – пристебай- пришей.
     И здесь, в станице он к нему ни разу не притронулся. У него руки не зачесались подвернуть гайку где-то у сеялки, подтянуть болт у жатки. Так и отдал весь набор местному кузнецу, не согрев теплом своих рук, своей души. Какой же это труженик? Так, захребетник. Руководящий захребетник. К не руководящей работа у него душа не лежит. Имитатор трудовой активности.
     Да и тот же Размётнов – умелец хоть куда. Так покрыл станичной казачке крышу, что она на другой день позвала деда Щукаря разобрать и всё сделать заново. Даже дед Щукарь, шут гороховый, оказался мастеровитей активиста Размётнова. А ведь эти мастера взялись учить станичников уму-разуму.
     У Размётнова хоть человечность сохранилась. А у Нагульнова? У Давыдова? Одна голая идеология, загоняющая людей в пятый угол. Превращающая их в загнанных зверей. Вроде Якова Островнова. «Культурного хозяина», по словам Давыдова.
     Мудрым был Михаил Шолохов. Даже в тех условиях сумел показать правду жизни и времени. Правду человеческих судеб. Мы его ещё не прочитали как следует. У Гаева одиннадцать детей, и все сыты одеты, обуты, ухожены. Аж глаза завидущие колет – раскулачить! Присвоить чужое добро, горьким потом политое. У сельского вожака Размётнова в доме шаром покати. Хотя на иждивении одна старуха-мать.
     Вот тут и вспомнишь «признания» последнего брата моей матери – Варвары-великомученицы.
     – Я кулак. У нас было две лошади и три коровы. На одиннадцать человек семьи, где мужиков только трое. А землю нарезали по душам, только на мужиков. А пахали её на лошадях – техники-то не было. Но в почёте были безлошадные – пролетариат!
     Две лошади и жеребёнок!
     Последний раз моя горемычная мать увидела брата на вокзале Новосибирска. Была осень. Сеял нудный затяжной дождик. Всё промокло, покрылось лужами. Казалось, сама природа плакала. Подогнали колонну арестованных. Конвойные, видимо, боялись побегов. Подали команду: – На колени!
     И встали они, бедные, на колени. Прямо в лужи. Так и стояли, пока не подали товарняк. И он, последний, единственный брат, родная кровиночка – там же, среди этой серой безликой массы. В холодной осенней луже. Под мелким нудным дождём. Что пережила в эти страшные часы моя многострадальная мать?
     Больше они не виделись.
     Как она узнала, что их пересылают?
     Их держали под Новосибирском, в Мошковском районе. В каком-то тесовом бараке. Холодном. В одну доску. А холода стояли предзимние. Она отыскала его там и приносила скудные передачи. Наверно, кто-то из заключённых узнал о пересылке. А может, кто из конвойных сказал – не все ведь были бессердечными.
     А как успевала эта затюканная русская мадонна, эта затюканная Варвара-великомученица, мотать-мотаться по вокзалам и пересылкам. Выведывать – куда их загнали и как к ним пробраться? А дома двое младенцев, несмышленых, неухоженных. И их надо кормить и хоть мало-мальски одевать и хоть чуть-чуть уделять материнского тепла и ласки. Крутись! Крутись, как белка в колесе. Ищи пути и выходы.
     Устроилась на швейную фабрику. Не успела обжиться, порадоваться постоянному куску хлеба – скудному, но постоянному, своему – вызывают в отдел кадров. Там оказалась сердобольная женщина. Таясь, вполголоса сказала:
     – Знаете, вам лучше уволиться. Поступают доносы, что вы из кулацкой семьи. Может плохо кончиться. И для меня. И для вас.
     И стала моя горемычная мать деклассированным элементом: ни рабочей, ни крестьянкой. У Давыдова, колхозного активиста, мать пошла в проститутки, потеряв мужа. Моя – в базарные торговки семечками, в «бизнес-леди», сказали бы сейчас. Из крестьян её вышибли. И в рабочей среде места не нашлось. Хоть в петлю полезай. Но и это отпадало. Она была мать, истинная мать, самоотверженная, яростная, готовая драться за своих кровиночек. Ещё в первые дни моего появления на свет ей советовали подбросить меня каким-нибудь благодетелям. Как будто были такие в ту пору. Советовали родные сёстры. Безмужние. Бездетные. Мол, и дочки хватит. Она постарше. Куда там! Слезами давилась от обиды и несла свой крест – материнский и вдовий.
     Я был несмышлёныш. Слышал всё, но не воспринимал как реальность: у детей нет перспективного мышления. Они живут сиюминутностью. До поры, до времени. Позднее я столкнулся с теми советами наяву, но не испугался, воспринял как обыденность. Просто ещё не понимал, что такое лишиться материнского тепла – последнего, что ещё оставалось у безотцовщины. Или воспринимал маму как что-то вечное, незыблемое.
     Она взяла меня тогда в баню. Там была очередь, и она. посадив меня на лавочку, ушла в туалет, строго наказав никуда не отлучаться. Но в туалете, наверно, тоже была очередь. Я пождал-пождал и понял – меня подбросили. Пришёл тот случай, о котором говорили мои тётки. Ещё не понимая всего ужаса, я сполз со скамейки и пошёл той дорогой, по которой мы шли сюда с мамой. Мои крохотные ножонки сами несли меня домой. И удивительное дело, детская память не подвела: я пришёл домой. Сел у окна и стал ждать, когда вернётся мама.
     Представляю, в каком ужасе металась она в поисках пропавшего, как выспрашивала у каждого, не видел ли кто, не слышал ли чего обо мне. Кинулась домой и сразу к окошку, вросшему в землю. Я сидел у окна. Что пережила она в эту минуту, только богу ведомо. На вопрос, почему ушёл, я бесхитростно сказал:
     – Я думал, ты меня оставила.
     Наказания не последовало. Она вообще за всю мою жизнь наказала только раз, когда я растерял деньги, скудные материны гроши. Я посеменил за хлебом, полтора рубля мелочью. В детском кулачке они еле умещались. Думаю, монетка по монетке они выскальзывали ещё по дороге. Уже в магазине, в очереди они падали со стуком.
     Я отчётливо это помню, но тогда не замечал, сосредоточившись на материном наказе – купить килограмм белого хлеба. Но когда я подал деньги продавщице, их уже не хватало на килограмм. А мне-то наказали купить килограмм. И я пошёл в другой магазин. Там был серый хлеб, по девяносто копеек. И у меня хватило на килограмм. Со спокойной совестью, что выполнил наказ, я отдал этот хлеб маме. Она, наверно, решила, что я истратил деньги на лакомства, и, схватив лежащий в сенях голик, отшлёпала меня по заднице. Я так и не понял, за что меня отшлёпали. Это я сейчас её понимаю, обездоленную, загнанную, болеющую за каждую копейку. А тогда…
     Вот и тот «банный» случай с моим бесхитростным ответом кажется жестоким и несправедливым. Думаю, сердце её облилось жалостью. И стыдом, горьким стыдом, за домашние разговоры. Разговоры при несмышлёныше, который, оказывается, понимает, что речь идёт о его судьбе. Всё вынесла моя горемычная мать. Глотая слёзы по ночам и разрываясь между мной и сестрёнкой.
     А был я болезным. Заходился в крике. И чем сильнее трясла она меня, укачивая, тем сильнее была моя боль. Перед глазами стояло огненное пламя. Прямо за плечом матери. Как будто солнце расплавилось передо мной. И только когда она перекидывала меня на левую руку, другим боком к себе, огненный расплав угасал. Я затихал.
     Позднее у меня обнаружился перелом двух ребёр на левом боку. Они срослись сами по себе, но неправильно: не в стык, а с наложением одних на другие. Видимо, при купанье в тазике я завалился на край его. А много ли надо хрупким рёбрышкам младенца. Отсюда и моя болезность.
     Сейчас, когда говорят об искрах из глаз, я вспоминаю эту огненную магму, от которой никуда не спрячешься, как ни жмурься и ни крути головой. Не спасала и мягкая материнская грудь, в которую можно уткнуться при малом недуге. И мне, и матери Бог отвесил полной мерой.
Говорят, на сильных он взваливает большую ношу. Мать моя оказалась сильной. Но какую боль она перенесла вместе со мной. Не понимая, но инстинктом чувствуя младенческое страданье крохотного тельца. Всей плотью его воспринимая.
     Младенцы русских мадонн рано осознают своё горемычное предназначенье. Жизнь бьёт их по рёбрам еще в пеленках. Я помню и себя,
исходящего в крике на руках матери, и тесный барак с широкими нарами у стены, набросанное на них тряпьё. Взад и вперёд мотающуюся по бараку и качающую меня мать. Спали на нарах. Вповалку. Но это я смутно помню – был слишком мал.
     Но отчётливо вижу косогор с двумя рядами рубленых изб поперёк косогора. Верхний ряд ровный, прямой. Тянется по его верхней кромке. Вровень с горизонтом. От его первой избы, как от основания раскрытого веера, наискосок тянется второй ряд. А вдоль него идёт узкая проезжая дорога. По ней подвозили дрова, уголь жильцам. И косая цепочка домов, и сама дорога упираются в узкую речушку – Ельцовку. И дальше уже шла вдоль речушки.
     В середине нижнего ряда у самой дороги стояла низкая рубленая избушка. Вроде ступы бабы Яги. Она была с плоской крышей, и от этого казалась ещё ниже. Окна почти вросли в землю. Вот здесь, в бывшей бане, и обосновалась после барака моя мать со своим выводком. Отсюда и начинался мой тот первый рейс – «хлебный» рейс. Сени были с земляным полом и ниже самой бани. В неё поднимались по ступенькам. А внутри – печь. Слева от двери. Сразу за ней железная койка – в упор к фасадному простенку с двумя низкими окнами. Перед ними – стол. Вот и вся обстановка.
     Ни электричества. Ни радио. Освещались керосиновой лампой. А в войну – коптилкой с промасленным фитильком, тлеющим на блюдце. Мы с сестрёнкой спали на полу, почти под столом. Утром, едва не наступая на нас, спускались мамины ноги, а с другой – постояльцев. Удивительно, но в этой тесноте и убогости мать ухитрялась ещё сдавать «угол», поставив у второй боковой стены железную кровать.
     Но и эти «хоромы» матери бы не купить ни за что. Это был ей царский подарок. На базаре она познакомилась с таёжником, поставлявшим кедровые орехи торговкам. Брала их на реализацию и наша «бизнес-леди». Вечером отдавала выручку поставщику. И, видимо, понравилась ему сибирская мадонна. Да и он приглянулся. Решили связать свои жизни, и стала эта частная банька семейным пристанищем.
     Не надёжным оно оказалось. В одну из ночей конец матки* обломился и упал на стол. Это нас спасло, спавших на полу, почти под столом. Но доски потолка, концы их, оторвались от матки, и нас засыпало землёй. Таёжник оказался сноровистым мужиком. Он быстро вытащил и нашу растерявшуюся, перепуганную мать, и нас и устроил у соседа через дорогу, в верхнем ряду переулка. Самое странное, что я даже не проснулся. А когда утром открыл глазёнки, ничего не мог понять: почему я не «дома»?
     Бывают чудеса в решете. Это я к тому, что никто не пострадал. А подгнивший конец матки отчим подпёр стояком, снова настелил потолок, утеплил землёй, и зажили мы в собственной хибаре. Зажили сытно, уютно, тепло. По вечерам он шёл со мной в конец переулка, к самой Ельцовке, где стоял хлебный магазин, а к нему примыкал киоск. В нём торговали вином. Отчим брал стакан вина, а мне пирожок с капустой. И это было такое счастье. Само слово «отчим» так сладко звучит по сей день, как будто восстанавливаешь всю полноту жизни.
     Но счастье долгим не бывает.
     Отчим был предприимчивым мужиком. Чтобы заработать приличные деньги и выбраться из нужды, он завербовался на Камчатку, на весеннюю путину. У него уже был такой опыт. Я любил расспрашивать его о выходе в море, где они рыбачили бок обок с японскими рыбаками. Меня интриговало само соседство: как же так, японцы и наши – рядом. А какие они, японцы?
     Из той вербовки он привёз «длинные» камчатские рубли, которых и хватило на покупку этой ступы. При удаче можно было бы купить что-нибудь получше. И не в тесном переулке на косогоре, на пятачке, где ни двора, ни огорода. С такими намереньями и двинулся в дальний путь. И пропал. Из Владивостока отбыл на пароходе, а на Камчатку не прибыл. Таков был ответ на запрос о нём из Москвы. Затерялся между Владивостоком и Камчаткой. Куда пропал? В ту пору отношения с Японией были не лучшими. И бывали случаи исчезновения наших судов. Видимо, их просто топили. А может, забирали шторма.
     Позже я проделал этот путь. Несколько суток на поезде по суше. Потом неделю по воде, когда вокруг ни клочка земли, ни деревца, ни кустика. Только иногда вдалеке покажется спина кита, да фонтанчики, которые он выбрасывает при дыханье. Тут и затеряться немудрено. Потрепало нас и штормом. Шестибальным. Не самым сильным. Но пароход «Азия» бросало, как щепку. А это была огромная махина. С кинозалом. С двухместными каютами «Люкс», в которых ты мог принять ванну, по телефону заказать билет в кино – на пароходе имелся кинозал.
     На просторной палубе стояли «Студебеккеры» и толпились солдаты. Но появился американский самолёт, и их как ветром сдуло. «Американец» на бреющем полёте прошёл вдоль одного борта, другого, так же обследовал нос и корму и удалился. Только тогда зелёные гимнастёрки высыпали из трюма на палубу. А пароход брал на борт до двух тысяч пассажиров. Говорили, что это бывший «Гамбург» - любимец Гитлера, доставшийся нам по репарациям.
     Вот на этом рискованном пространстве и затерялся наш отчим. А в убогой халупе появились постояльцы – надо было как-то выживать. Может, здесь сработало отцовское заклинанье: Варя, не выходи замуж. Вышла и… тут же овдовела.
     Россия – страна вдов и матерей-одиночек. Мы были частицей этой России, каплей росы, в которой отразились судьбы всего народа. Оторванного от земли, от своих домой и усадеб и разбросанного по окраинам городов: по Ельцовкам и Каменкам, по их поймам и оврагам, по косогорам, по так называемым Нахаловкам и Шанхаям, копай-городкам, растущим, как грибы после дождя. Кровавого дождя. Сколько ютилось там народа: сиротских семей, безотцовщины, сдвинутых с родных крестьянских мест.
     И каждый молчал о своём прошлом, о своей родовой тайне. Позже у гроба матери, провожая её в последний путь, собрались такие же горемычные соседки. Сидели, вспоминали прошлое. Какое же оно было тяжкое. Одна соседка рассказывала, как бежала из кулацкой ссылки. С малолетним сыном. Деревни обходили стороной. Боялись – выдадут. Но в одну зашли. За продуктами. Хозяин оставил ночевать. Был у них мешок с вещами. Для обмена на продукты. Утром встали – нет мешка. Спросили у хозяина.
     – Какой мешок, – взвился он, – идите прочь пока в сельсовет не сдал. И пошли они, глотая слёзы от такого гостеприимства. А ведь когда-то даже беглым каторжникам выставляли на ночь хлеб и кринку молока. Может, вот этим «благодетелям». Теперь они рассчитывались – хозяева жизни!
     Другая поделилась, как она, беременная, завербовалась на Камчатку. Не от хорошей жизни бежала. Всё от того же раскулачиванья. Не дожидаясь, когда придут «сердобольные» соседи забирать горбом нажитое. Дорога оказалась долгой. Уже в океане, на пароходе, у неё родился младенец – сынок! Как назвать крохотного изгоя? Дул северо-восточный ветер, и капитан сказал – назови Норд-ост. Так и назвали. Только без дефиски, одним словом. Мы, пацаньё, звали его Нардосом. Как большую косматую собаку.
     Вот такие тайны открывались у домовины моей матери. Сама обстановка располагала к исповеди. Да и время было другое. Я почти до самых этих горьких минут считал, что мой отец умер от тифа. Так говорила мать. О своих родичах, о братьях матери ведать не ведал. Будто их и не было. И только младший из них мелькнул и исчез. А Варвара-великомученица носила всё это в себе. Годами! Десятилетиями! И ни разу не обмолвилась. Помнила, чем кончилась её «швейная» эпопея. И хранила нас от гонений, от беды. От лишних знаний. По старой пословице: «Иванушка-дурачок на печке сидит, а умного за ушко ведут».
     Заполняя потом многочисленные анкеты, мы искренно писали об отце – умер от тифа. И тут не было лицемерия. Нас просто-напросто лишали родословной, пытаясь превратить в Иванушек, не помнящих родства. Чтобы этого не случилось, мы должны были выжить. Любым путём выжить, продолжить род. А память, генная память, своё возьмёт. Это нутром чувствовала наша мать.
     Святая наша великомученица в иной обители? Принял ли Господь тебя в свои хоромы? И встретилась ли ты с моим отцом? Что хотел он сказать той запиской? Или это так и осталось тайной? Но до этой встречи ещё надо было жить да жить. Впереди была война. Великая. Отечественная. Без отцов, но отечественная. И мы с сестрёнкой сразу стали взрослыми. Но это уже другая история.

 Сноски


   *«Матка» – центральная потолочная балка  в домах старой постройки.

  ** О других публикациях Анатолия Александровича Чернышёва см. по ссылке: http://www.pushkin-book.ru/id=394.html

 

 

Уважаемые читатели, свои впечатления о публикации можете изложить на сайте  pushkin-book.ru по эл. адресу:



 

Отзывы читателей


Светлана Мрочковская-Балашова, 13 ноября 2017: Прошлое заговорило. Ему давно пора было заговорить. Идея о рубрике под таким заголовком принадлежит  А.А. Чернышёву – автору "Слова о матери". Его Слово звучит в унисон с другим словом – "Об отце",  опубликованном на сайте два дня назад...
Приглашаю всех, кому есть что поведать о Прошлом –  собственном или своих близких, – присылайте  эти рассказы на сайт pushkin-book.ru по эл. адресу:
                                           

Мария Реброва, г. Энгельс, 13.11.2017 Чернышёву Анатолию Александровичу:
 
Прочла  Ваше "Слово о матери" и онемела. Ком в горле, который не хочет проглатываться и раствориться в тебе. Рвётся наружу и хочет вырваться криком, нет  – гудящим над всем миром набатом! Услышь нас, Мир! Выжавших в этом ужасе. Униженных, растоптанных, сломленных, но пытающихся сохранить бессмертные души. Не убить в них росток добра. Взлелеять его на пепелище злобы и ненависти, застилающей свет белый. Чтобы остаться ЧЕЛОВЕКАМИ, не людьми, а именно человеками. Сейчас прочла  ещё раз . Стало горше и тоскливей. Всколыхнулось своё воспоминание, своя боль . Непонятое за что? Дед- Носков И.И., мальчишка из рабочей семьи. Мечтавший стать шахтёром, с юношеским пылом, вместе со своим другом Василием Мрачковским, встретил известие о революции на шахтах Анжерки. И не думали они кем и для кого она сделана? Поверили – для многострадального  российского народа. Ан нет, дорогие россияне. Разве могла, эта похотливая, присытившаяся деньгами и мужиками, жаждущая новой порции адреналина - Инесса Арманд, думать о надеждах и чаяниях народа? Или этот теоретик Троцкий, краснобай и авантюрист? А уж наш незабвенный гений революции товарищ Ленин? Тоже не последний кусок без соли доедал. Поэкспериментировали над матушкой Россией и над народом...Они вынесут всё и широкую ясную.... И ведь вынесли! Даже этого хитрого кавказца. Подсуетился, сунул слепенькой Каплан револьверчик в ручонку, а меткий стрелок по вождю и пальнул. Да не насмерть, а чтоб не пригоден для дела был. И ещё –  символом для мести, для уничтожения думающих и непокорных. Чтобы по воле народа устроить террор и убивать, убивать, убивать...Чтобы держать в вечном страхе этот народ, руками этого же народа. Чтобы не осталось помнящих семинариста, Иосифа Джугашвили, девять лет отдавшего служению богу. А затем его и растоптавшего. Снесшего церкви, колокола, прославляющие Великую Русь. Чтобы подавить и отнять Веру, Любовь, Надежду. Разорвать связь поколений, дабы не было корней , оторвать от земли и пустить, как перекати поле. Но всего этого не знали тогда, ни замученные и расстрелянные Иван Носков и Василий Мрачковский. Ни моя бабушка Нина Мрачковская (Носкова), отсидевшая восемь лет по ст. 58-й, ни миллионы других, которые радостно встретили эту революцию как освобождение и путь к новой, светлой жизни. А сегодня дети членов правительства, Гос. Думы, спокойно разорвали эту пуповину, связывающую мать и дитя. Спокойно покинули Матушку-Русь, не забыв прихватить миллионы от щедрот её и разъехались по Англиям, Франциям и прочим тайландам. При этом поливая родную мать грязью. Как поётся в песне из фильма "Офицеры": Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой. А я думаю и такой, где не было репрессированного. И всегда интересно, кого больше в нашей верховной власти – выходцев из репрессированных семей или из семей, где стучали, доносили, пытали и убивали? Вот, что всколыхнуло в моей памяти и сердце, Ваше"Слово о матери", многоуважаемый автор. Поэтому пишите, звоните в колокола, чтобы услышали те,  кто ещё не очерствел душой, кто не хочет ничего и никого забывать. Кто знает: правители уходят, а Россия и любящие её дети остаются. Низкий Вам поклон!

Мария Реброва,
внучка Н.И. Мрачковской – безвинно отбывавшей 8 лет концлагерей в Мордовии.


Ответ А.А. Чернышёва: Благодарю  за Ваш проникновенный отклик. Впечатлен "хлёсткостью" стиля,  Вашим эмоциональным, сочным языком.


Ответ С. Балашовой-Мрочковкой Марии Ребровой:  Моя скоро обретённая кузиночка Мария, ты спрашиваешь, когда появится  продолжение моего повествования о юдоли наших с тобой предков? Вот эту вторую часть, касающуюся  твоей ветви нашего рода, потрудись написать сама, следуя моему призыву ко всем, у кого назрела потребность рассказать о том, гложущим душу, былом. Преодолей свою душевную ленность, перестань прошвыриваться по жизни и серьезно возьмись за труд!!! При твоих-то литературных способностях тебе не хватает лишь усидчивости, того самого трудолюбия, о котором я узнала ещё в подрастковом возрасте из романа Т. Дразера "Гений": "Гений – это 10 процентов одаренности  и 90 процентов труда". Сделай и ты, дорогая кузиночка, эту мысль своим афоризмом!


Н.Д. Лобанов-Ростовский, Лондон,15 ноября 2017:
Господин Чернышев, прочитал Ваше Слово о матери. Да Вы словесный кудесник! Каким ужасом веет от участи Ваших близких! И как образно Вы представили их личности и судьбы! Стоит иллюстрировать текст образом Мадонны Васнецова. Браво Вам!

 

             Виктор Васнецов. Богоматерь с младенцем, 1889 г.          
Эта картина  послужила художнику эскизом для Фрески в киевском Владимирском соборе, 1896 г. Сам Виктор Михайлович считал эту работу главным делом всей своей жизни. И говорил: «Это был заказ Божий».                                         


Ответ А.А. Чернышева  – Н.Д. Лобанову-Ростовскому, 17.11. 2017:

Уважаемый господин Лобанов-Ростовский! Я очень тронут Вашим тёплым откликом на "Слово о матери". Думаю, что оно пришлось близко к Вашему сердцу схожестью судеб наших матерей-великомучениц. Если Вы чутко откликнулись на судьбу чужой матери, то как трепетно Вы
относитесь к судьбе своего родного человека. К горькой судьбе. 20-й век оказался жестоким и к нам, и к нашим родителям. Ещё раз большое
спасибо. Дай бог Вам здоровья и удач в делах Ваших.


 

 

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 
 

 

 

 

 

 

 

-1-| 2
© 2005-2019 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.

Рейтинг@Mail.ru