Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
-1-| 2 | 3 | 4 | 5

Вокруг Пушкина

 

В канун большого юбилея  – столетия Революции 1917-го  года  Россия переосмысливает свои национальные ценности, накопленные ею до этого эпохального мирового события. Нет, не растерянные  впоследствии. А просто долго-долго дремавшие, как  в Царстве спящей красавицы. Семена этих сокровищ вдруг наполнились живительной энергией. Стали прорастать. И уже дают   первые многообещающие всходы... 
Размышлениями на эту тему делится Анатолий Александрович Чернышёв, поэт, талантливый публицист, блестяще мыслящий философ.

 

Живая плоть истории

   Или о том, как Александр Пушкин опередил  Карла Маркса                 
своей сказкой про старика и золотую рыбку

Анатолий Чернышёв,
Новосибирск

 


 

Здравые мысли иногда посещают и великих. Карл Маркс как-то признался, что у Бальзака «почерпнул больше для познания буржуазного мира, чем из целого ряда научных трактатов». Сам Карл Маркс! Мудрейший из мудрейших! Признался, перечеркнув собственную схоластику: «от каждого по способности, каждому – по потребности».

Где они кончаются, эти потребности? И как они сочетаются с личными способностями? Сочетаются ли? Ответ на эти вопросы надо искать у Пушкина, в его мудрой сказке о старике и золотой рыбке. Тут вся философия К.Маркса как на ладони. У «способного» старика весьма скромные потребности: накормить себя и свою старуху. У старухи – способностей ноль, а потребности выше головы. Попробуй, построй с ней коммунизм. А старику он и не нужен: руки есть, ноги есть, голова на плечах. Чего ещё надо? Он сам себе коммунизм.

Кстати, сказка-то о старике и золотой рыбке. Старухи и в названии-то нет. Она – побочный продукт, «накладные расходы». Но эти «накладные расходы», как всегда в нашей жизни, вклиниваются в сюжет, и заполняют его полностью. Типичная житейская закавыка: кто не работает, тот и ест.

А чем от этой старухи отличаются нынешние Абрамовичи, насевшие на «золотую рыбку»? Подай им президентские «Боинги» и королевские яхты – короли! Хотя и не коронованные. Время идёт, а психология не меняется. И только сами творцы этих яхт и «Боингов» живут своей тихой жизнью, ничего не требуя и ни на что не претендуя.

Не читал Карл Маркс Александра Сергеевича. Не читал. А зря. Там – живые реалии. С потребностями и способностями. С тончайшими движениями души. Да, похоже, не знал и русской литературы. Хотя был современником и Тургенева и Льва Толстого.
А что остаётся его эпигонам и последователям? Тому же Ленину? Учиться по Марксу или по Александру Сергеевичу Пушкину? То- есть, по реальной жизни или по умозрительной схоластике, где каждому… по потребности!
– Удочку ему!
– Удочку! – кричат «либералы» похожие на Пушкинских старух. Это старику-то? С его способностями? Сегодня в России «пушкинские старики» клеят на дверях подъездов объявления: отремонтирую квартиру! Холодильник! Компьютер! Подкую блоху!! Похоже, у него и удочку-то отобрали. О заводских пролётах и станках и говорить не приходится.

Пушкин намного опередил гениального Маркса, ещё не зная ни грядущего мыслителя, ни его учёных трактатов. Но зная человеческую психологию и реальную жизнь.

Писатели ближе к своему народу, к реальной жизни. Они остро чувствуют её боль и радость. Чувствуют её нерв. Возьмите Дениса Фонвизина, его бессмертный роман «Недоросль», о котором светлейший князь Потёмкин сказал автору – умри, Денис, лучше не скажешь.

Здесь сама фамилия Простаковой о многом говорит: о простоте патриархальной жизни поместного дворянства, о привычных будничных потребностях и не хитрых житейских интересах. Таких же, как у Лариных в «Евгение Онегине» – «варенье, вечный разговор про дождь, про лён, про скотный двор…»

А ведь только что прошумели оглушительные реформы Петра с переодеванием в камзолы и парики, с помпезными ассамблеями и карнавалами на европейский манер, с гувернёрами и гувернантками французского пошиба – не хочу быть русской дворянкой, а хочу быть европейской штучкой.

Увы, Россия так и осталась Россией со своими нравами, со своей культурой, со своим историческим опытом и возрастом: мамины туфли не прибавляют роста, даже если они на высоких каблуках. Космический возраст с Королёвыми и Гагариными – это позже: всему своё время.

А возьмите Обломова. Далеко ли ушёл он от простоватого Митрофанушки, своего предка? Да, Обломов образованней его. Он знает, что дверь в любом состоянии является именем существительным, а никак не прилагательным, хотя в житейской логике Митрофанушке здесь не отказать. Но родственные корни между ними налицо. Для истории ведь столетие – одно мгновение.

Это бесы живут вскачь, не замечая эволюции. Им надо всё сразу и сейчас. Как пушкинской старухе. И пусть золотая рыбка об этом позаботится. Иначе смута и «грабь награбленное». Обстоятельное, последовательное развитие общества в соответствии со своим возрастом их не устраивает. Они как дети не понимают реальных условий и возможностей: хочу и всё!

Но если это «всё» даётся сразу, без личных усилий и труда, не умеют его ценить и не знают, что с ним делать. Возьмите Евгения Онегина, наследника всех своих родных. «Деревня, где скучал Евгений», не доставляет ему удовольствия, хотя это «прелестный уголок»: даровое – оно и есть даровое. И самое странное – воспринимается как должное, как обыденное. И порождает иждивенчество.

Но Евгений Онегин – уже не поместное дворянство. Это – столичная, пресыщенная штучка. Другой уровень воспитания.

Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно.
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умён и очень мил.

Тут явные следы наносного Петровского чужебесия. С его ассамблеями и карнавалами. Именно чужебесия, а не европейской зрелой цивилизации с деловой хваткой и практичностью.

Но и он от Митрофанушки и Обломова отличается только светскими манерами. А праздность и барская бесцельность, бессмысленность бытия всё те же. Житейская зрелость, не говоря уж о гражданской, не наступила. Хотя раскол с поместным дворянством состоялся. Оно вынесло ему свой вердикт: «Сосед наш неуч; сумасбродит: он фармазон…»

Однако Онегин хоть и неуч, и фармазон, но всё же свой, доморощенный фармазон, вполне узнаваемый. Даже в сумасбродстве: с его отменой «барщины старинной». Хотя это и породило неприязнь поместных соседей – пример-то больно соблазнительный для крестьян. Отсюда – неуч, фармазон.

Но Онегинская непрактичность – всё же русская непрактичность. А вот Ленский, который «из Германии далёкой привёз учёности плоды» и вовсе сходил «за полурусского соседа». Распад общества, его расслоение уже наметились. И Пушкин здесь просто дополнил своих литературных предшественников. Дополнил дыханьем своего времени.

А дальше что? А дальше вырождение сословия, не приспособленного к трудовым условиям жизни, к её движению.

Служив отлично благородно, Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.

Увы, промотался. Даже «служив отлично благородно». Дворянская вольность, дарованная Петром третьим, сыграла дурную шутку. Тут уместно вспомнить конфуз отца Александра Герцена. Он продал приятелю одну из своих дальних деревень. В купчей значился лес. Приятель приехал и обнаружил, что леса и в помине нет. Его полностью вырубили крепостные на свои хозяйские нужды. А барин и знать не знал, и ведать не ведал. Вот такие вольности происходили в барских усадьбах.

А сам Евгений и не служит, и не приспособлен к патриархальной сельской жизни с её натуральным хозяйством, где надо учитывать и капризы природы, и запросы рынка, и разумную меру трудовой повинности крестьянина. Он знал, «как государство богатеет и чем живёт и почему не надо золота ему, когда простой продукт имеет», но всё это – от Адама Смита, т.е. схоластика в чистом виде. А сам он,

Убив на поединке друга,
Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.

Тему, намеченную Пушкиным, продолжил Иван Сергеевич Тургенев – певец вымирающих дворянских гнёзд. А завершил – Антон Павлович Чехов. Хозяевами этих родовых гнёзд становятся купцы Лопахины, чаще всего – выходцы из крепостных.

Но надвигается новая беда...
 
В рассказе Тургенева «Хорь и Калиныч» крепостной помещика Полутыкина платит оброк барину и чувствует себя вполне вольным человеком. На вопрос рассказчика, почему он не выкупится, резонно отвечает, что боится «гололицых», т.е. бритой чиновной братии. А за барской спиной он как за каменной стеной. Ему и сам Полутыкин предлагает выкупиться – деньги-то, мол, есть. Нет, отнекивается: в вольном плавании дело-то придётся иметь с ним, с чиновником – а он знает, что это такое.
Дворянин Некрасов позднее скажет: Вот парадный подъезд./ По
торжественным дням,/ Одержимый холопским недугом, /Целый город с каким-то испугом /Подъезжает к заветным дверям.

Вот такие парадоксы: чиновник страшнее барина. Трудовому человеку нужен добрый царь-батюшка: «вот приедет барин, барин нас рассудит». Именно батюшка, хранитель всего большого семейства, где и чада и домочадцы и сыты, и одеты, и защищены: как у кулака Гаева, которого активист Размётнов раскулачил в «Поднятой целине» Шолохова.

Мать Пушкина дважды предлагала вольную Арине Родионовне, а она отказалась – вот вам и барство дикое. Кстати, крепостник Аракчеев ещё в 1818 году предлагал Александру
Первому выкупить крепостных за счёт казны: а они составляли 45% населения России. Причём, с землёй – по десятине на человека. Но не директивно, а с согласия помещиков: помещик получает деньги, крестьянин землю и волю. Осуществись это, могло не быть ни декабристов, ни народовольцев. Но… видимо, сказалось нашествие Наполеона, опустошившего казну. В итоге – «распалась цепь великая… Одним концом по барину, другим по мужику».

Кстати, деньги наживались не столько на высоких урожаях и приплодах скота, сколько на торговле. И на благодати самой природы, богатстве тех или иных её мест: прообраз нынешней России.

Тургенев показывает это на примере орловских и курских мужиков: «Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живёт в дрянных осиновых избёнках, ходит на барщину, торговлей не занимается». Да и местность такая же унылая: ни деревца, ни водоёма, изба лепится к избе, крыши закиданы гнилой соломой. Кормятся здесь от земли и крестьяне, и помещики, связанные барщиной: три дня в неделю крестьянин работал на барина.

Иное дело калужский оброчный мужик: «обитает в просторных сосновых избах, высок ростом, глядит смело и весело… торгует маслом и дегтём». Калужская деревня окружена лесами, и для охотника здесь раздолье.
Но раздолье и для предприимчивого мужика. И рано или поздно Хорь выкупится «на волю». Или его освободит царь-батюшка: Александр второй. И он вольётся в ряды русского купечества. А оно уже без смут и революций теснило дворянское сословие.

Вот вам и «ярем он барщины старинной оброком лёгким заменил». В масштабе одной деревни – малость, но это и прообраз крупной экономической и социальной реформы. Без прокламаций и партийных сходок. Причём, более поучительный, чем сухой текст учебника. Живые лица, живые страсти, живая природа, предметный уклад жизни – какая наукообразная схема может с этим сравниться?

А до Онегина были ещё и Фамусов с чадами и домочадцами и белой вороной среди них – Чацким, и персонажи Крылова, который сегодня куда актуальней и самого Пушкина и его предшественников. Ощущение, что он сидит нос к носу с «хозяевами России» за одним столом и ведёт мудрую беседу. Они говорят о беспределе в ЖКХ, а он резонно замечает:  а Васька слушает да ест. Они сетуют на утечку миллиардов в оффшоры, а он напоминает: ворона каркнула во всё воронье горло: сыр выпал – с ним была плутовка такова.

Таких примеров множество. Отсюда вывод: Пушкин, безусловно, современник вечности. Но он не одинок. Рядом с ним идут удивительно талантливые предтечи и соратники. Одних он лично знал. Обсуждал с ними успехи и неудачи российской словесности. Другие – как, скажем, Денис Фонвизин – ушли ещё до появления Пушкина. Но пример их не остался незамеченным.

А какие восприемники пришли после них! Лермонтов, Тургенев, Толстой, Достоевский… Они занимались не «чтивом», не развлекухой, а ставили глобальные проблемы. Сами названия о многом говорят: «Герой нашего времени», «Отцы и дети», «Война и мiр» (именно с таким написанием слова «мир», обозначающим общество, а не мир), «Преступление и наказание». Какой кладезь познания! Увы, не заметил его Карл Маркс.

И этот выразительный поток не прекратился и после 19-го века. Вспомните Никиту Моргунка из поэмы Александра Твардовского «Страна Муравия». В самую горячую пору, в летнюю страду он мотается по стране в поисках угла, где никакой «коммунии, колхозии». Это что же надо совершить, чтобы оторвать крестьянина в горячую пору от земли?
 
Семейство Агафьи Лыковой в своё время нашло этот угол без «коммунии, колхозии» в таёжной глуши Красноярского края. Сейчас от всего семейства осталась одна Агафья. Так и живёт здесь, в тайге. Одна-одинёшенька. Последний отсвет далёких тридцатых годов – годов раскулачивания и «коммунии, колхозии».

Русская классическая литература – это не чтиво для развлеченья. Это живая история эпохи, неисчерпаемый кладезь «для познания буржуазного мира». И советского – от себя добавим. Прочитай Карл Маркс сказку Пушкина «О рыбаке и золотой рыбке», глядишь, избежал бы сумасбродной идеи «от каждого – по способностям, каждому – по потребностям». Сообразил бы, что со старухой коммунизма не построишь.
 
Да и в Европе тогда уже были спесивые «старухи» вроде «наполеонов» и «ротшильдов». Амбиции-то те же, что и у пушкинской старухи или у нынешних олигархов. А точнее – нуворишей, эксплуатирующих национальное достояние и ничего не создавая своего, альтернативного.

Вот вам и «здравые» мысли, с которых начинался этот разговор. Приходить-то они приходят к «великим», но не всегда дают естественный рост, расцвет мудрости, житейского благоразумия. И главное – не оберегают от схоластики и завышенного самомнения: слишком велик соблазн тщеславия, амбиций. Русский марксист Г. Плеханов в своём завещании сказал, что марксизм был хорош для парового века, где господствовал пролетариат. В электрическом веке вперёд выйдет
интеллигенция. Да и сам рабочий станет другим. А в электронном? Религия в основу своей философии поставила нравственность. И не ошиблась.

На земле всегда были как Геростраты, так и Нарциссы. И вряд ли выведутся. Но не вывелась и правда жизни, намертво отлитая в памяти книг. Не устарели и законы нравственности.

Сегодня плотью русской истории стали детективы. Какая жизнь, такая и литература. И никакой цензурой, никаким агитпропом её не убить. Как не убить поступательное движение эволюции к нравственности и созиданию. Вопреки смутам и революциям.

Русская литература – это кладезь мыслей и познания. И во главе её стоит «солнце нашей поэзии». В нём сочетаются историк с глубоким пространственным мышлением, тонкий психолог, философ и художник с яркой палитрой.
 


 

 

Уважаемые читатели, свои впечатления о публикации можете изложить на сайте по адресу:  pushkin-book.ru по эл. адресу:

 

 

 
Отзывы читателей

 

 

 

 

-1-| 2 | 3 | 4 | 5
© 2005-2019 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.

Рейтинг@Mail.ru