Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
-1- | 2 |


  ЖУРНАЛ СВЕТЛАНЫ МРОЧКОВСКОЙ-БАЛАШОВОЙ

Ленин–разлучник,или Колесо  Сансары

Колесо Сансары – это постоянное движение по пути, проложенному своими же поступками.
 


   Светлана Мрочковская-Балашова

Девушка, – сказал он. – Перед смертью не надышишься!
Она подняла голову и увидела улыбку. Глаза были улыбкой. Такой светлой, что и она улыбнулась. Он заглянул в ее конспект.
– Немецкий! Может, вам помочь? Ich spreche Deutsch perfekt.
Сел рядом с ней.
– Давайте-ка проверим ваши знания!
Взял у нее хрестоматию. Полистал.
– Переведите вот это.
Она довольно ловко справилась с текстом. Иногда он поправлял, подсказывал более точные слова.
– Молодчина! Смело ступайте сдавать! Ну, решительней! – и даже подтолкнул ее к двери аудитории.

Вытянула билет. Взглянула на приложенный текст. Чудеса! Тот же самый отрывок из «Путевых картинок» Гейне.
Преподаватель похвалил и написал в зачетке «отлично».
– Платье помогло! (это, конечно, про себя) Мне всегда в нем везет! – на экзамены она суеверно надевала черное бархатное платье с белым жоржетовым воротником. То, что оно шло ей – как бы второстепенное. Хотя тоже имело значение. Черное, как известно, высвечивает молочную белизну. Тонюсенькая вообще, а в нем просто воздушная. Воздушность усугублялась пышной каштановой куделью. Так что фея! Перед феей трудно устоять. Уже не раз проверила. И поверила – платье удачливое.

С сияющей на лице «пятеркой» выскочила из экзаменационной. Он ждал в коридоре. Заглянул в ее зачетную книжку.
– Да вы, оказывается, отличница! Сплошные пятерки! Und Deutsch ausgezeichnet auch! – засмеялся: – Этой отметкой вы мне обязаны! Я всем приношу удачу! «Глупости! Не в тебе дело»! – опять про себя. Но опровергать не стала. Еще засмеет, если признаться про платье. Сразу рухнет ореол феи. А ей вовсе не хотелось лишаться его. Пусть на здоровье заблуждается! И уже ему: – Спасибо за удачу! Приятно было познакомиться, – и направилась к выходу. Хотя очень хотелось, чтобы этот симпатичный парень пошел за ней. Он и пошел: «Я вас провожу»! Чему тут удивляться – ведь для этого и ждал целый час!

Улицы опять размокли. Ах, эта московская погода! Такая слякоть в январе! Жила она неподалеку от университета – на улице с пахнущим копнами названием Остоженка. У Сытина вычитала, что некогда эта московская слободка славилась сенным извозом. Заливные луга рожали духовитую траву. Тутошние посадские люди всю Москву снабжали сеном. Память о былом промысле давно стерлась. Позабыто и само настоянное на травах имя улицы. Она взяла себе новое, созвучное эпохе – Метростроевская. В честь первой, проложенной под ней линии московского метро. Другие запахи и звуки витали теперь над этим самом что ни на есть дворянским уголком Москвы. Клаксоны и перегар автомобилей, жженный душок троллейбусных проводов, грохот неглубокой подземки. Ее дом – добротно скроенный, с толстыми монастырскими стенами (в прошлом – обитель монашек) – ежеминутно сотрясался от бешеных метропоездов. Звенело все, что может звенеть, – посуда, зеркала, безделушки в горках.

Короткая Волхонка вывела их на площадь «Дворец советов». Слева, на месте храма Христа Спасителя, – котлован с подмерзшей водой. Иван, огорчаясь, сказал: – Зловещее напоминание о кощунстве – на месте Божьего храма возвести мемориал советскому небожителю. Небо не допустило этого безумия!
Она ахнула: на святыню поднял руку! Тут же пришло на ум книжное словечко – фармазон! Запальчиво бросилась защищать святыню: – Но памятник не кому–нибудь – Ленину! – Ленину, Сталину – не имеет значения! – Как это не имеет! Это же наши вожди! – горячилась она. – Мало что ли других мест в Москве?! Хотя бы те же Воробьевы горы. Собор-то и был истинной святыней – его воздвигли в честь победы над Наполеоном в Отечественной войне! Строили почти полвека, на народные деньги.
В вестибюле станции метрополитена (того же миражного названия) в то время еще висело панно с изображением этого провалившегося проекта: белокаменная махина (что перед ней одно из чудес света – дворец Навуходоносора!) с гигантской статуей Ленина. Из заоблочной выси он указывал путь к светлым вершинам бесславно растаявшего миража.
– Летом в этой яме барахтаются ребятишки со всего квартала. Я сама здесь купалась в детстве. – О, как давно! – засмеялся он. – И девочка не боялась? Ведь котлован пожирает много жертв. – Да, бывает. Ребята друг перед другом выхваляются: кто глубже нырнет! Нырнут и, бывает, застревают между ржавыми ребрами скелета. Воду постоянно откачивают. Но тщетно! Москва–река продолжает просачиваться сюда.
– Когда Храм стоял, не просачивалась!
Котлован словно мстил за осквернение святого места. Неравная борьба с прожорливым чудовищем завершилась компромиссом. Дно расчистили от железок, забетонировали и устроили здесь открытый бассейн. Но это уже позже – в хрущевскую эпоху. А до того – уродливое родимое пятно на теле площади.

– Послушайте, – сказал Иван. – Мне нужно отметиться на одном заседании. Это тут под боком. На Гоголевском. В здании Академии наук. А расставаться с вами не хочу. Давайте заглянем вместе. Посидим немного в зале и сбежим.
– Нет–нет! Ступайте без меня. Я хочу спать. Всю ночь зубрила. Да и как-то неловко…Мне – на научный диспут…
– Глупости! Не ломайся! – он вдруг перешел на «ты». – Пусть посмотрят на хорошенькую девочку. Пусть позавидуют мне! Ох, как люблю, когда завидуют! – и со смехом потащил ее к зданию Академии.
Знакомые ученые мужи расшаркивались с Иваном, пожимали руки. Благообразный профессор осведомился, как продвигается его диссертация.
– Пишу! Да вот на Маркузе споткнулся. Пытаюсь опровергнуть его теорию об утрате пролетариатом революционной роли. Ищу у Ленина поддержки.
– Ну что ж, Иван Георгиевич, желаю вам побороть Маркузе. В случае чего звоните. Может, старый хрыч еще не совсем выдохся и подскажет вам какую–нибудь идейку, – профессор прошаркал в зал.
«Он же мне пыль в глаза пускал, – уже позже сообразила Анна. – Для того и заманил на диспут. Я ведь видела – заумные речи ораторов мало интересовали его». Верно, Иван беззастенчиво пялился на нее. А она смущалась. Результат наблюдений простодушно выразил: – У иных глаза по ложке, да пустые, невыразительные. У тебя небольшие, а в них утонуть можно!

Вскоре они улизнули. А до ее дому всего–ничего: метров триста – не более. Ивану это не понравилось, и он повел себя решительно:
– Отпускаю ненадолго, до семи вечера. Встретимся на катке. Буду ждать тебя у входа в парк Горького.
– Мне сегодня никуда не хочется.
– Вот еще! Тебе необходимо проветриться! Смотри, какая бледненькая! Поспи немножко. Много спать вредно. Нельзя ублажать наше ленивое тело. Жизнь коротка. Надо многое успеть.
В шесть вечера ее разбудил звонок в дверь. На пороге стоял Иван.
– Мы ведь уговорились встретиться у парка?! – растерялась Анна.
– Извини. Не мог дождаться. Понимаешь? – он многозначительно заглянул ей в глаза.

Ну куда там! – она ничего не понимала. Тонкости мужской психики ей еще были неведомы. Глеб, первый в ее жизни кавалер, бережно относился к ней. Товарищи подтрунивали: «Ты что в куклы играешь с этой малюткой?!». Большой, степенный мужчина исподволь готовил эту девочку к роли своей будущей жены. А что она выйдет за него замуж – ни капельки не сомневался. Глеб заприметил ее летом на даче. Она только что сдала экзамены в университет. И представьте себе – сидя на поляне, шила платье для куклы! «О! – умилился Глеб. – Как раз то, что мне нужно! Будет моей женой!». Он-то уже многое повидал в жизни. Прихватил краешек войны. Служил на Дальнем Востоке. Теперь вот учился в Артиллерийской академии. Старше Анны на десять лет. Пора обзаводиться семьей. Ухаживанья Глеба нравились ей. Она воображала его Печориным. А себя – догадаться не трудно! – княжной Мэри. Ее семнадцатилетняя головка, полная сентиментальных глупостей, все еще жила чужими историями. В сущности, отношения с Глебом – продолжение все той же игры в куклы. В принцев и принцесс. Глеб представлялся и принцем и Печориным. Принцопечорин – а что? Звучит, как сейчас сказали бы, клёво! Пять месяцев приучал. Вполне достаточный срок для следующего шага – поцелуя. Для начала – в лобик. Так сказать новогодний подарок. А ее от этого подарочка всю ночь лихорадило. Записала в дневнике тайнописью – сама изобрела, чтоб любопытный отчим не прочитал: «Я потеряла чистоту. Теперь я обязана – обязана! – выйти за него замуж!».

Мать пришла с работы и удивилась: незнакомый молодой человек в доме и дочка в пижаме! Откуда же ей знать, что Иван поднял Анну с постели. И она просто не успела переодеться. Правда, пижама красивая – не полосатая, а из трикотажа с ворсом изнутри. В западных фильмах дамы в таком наряде тоже принимали неожиданных гостей. А у нас пижамы стали униформой для путешествия в поездах дальнего следования. И все же мама, для проформы, строго сказала: «Пойди переоденься»! Иван тем временем стал покорять родительницу. Сел за пианино. Сыграл шопеновский вальс. Совсем недурно. Оказывается, музыкальную школу окончил. Параллельно с десятилеткой. Мама, одобрительно слушая, быстро собрала ужин. Накормила их покупными пельменями. Иван очень вежливо разговаривал с ней. Не скупился на комплименты: «Ах, какая молодая и красивая»! Как тут не улыбаться, как не растаять: «Нас и вправду все принимают за сестер». А он еще прибавил: «Намного красивее дочки»! Анна поежилась: до чего же он прямолинеен! Но не рассердилась. Чего уж тут – мамочка в самом деле и красивая и молодая. У него же тонкий расчет: завоевать матушку – значит, наполовину покорить доченьку! Как-никак ему двадцать четыре года. Кое-что уже смыслил в жизни! Зато в награду за старание услышал: «Было очень приятно познакомиться. Надеюсь, я вас еще увижу. Заходите. Буду рада».

Всю дорогу Иван читал ей стихи. Блока. Ахматову. Пастернака. Потом принялся за французов – Бодлер, Аполлинер, Рембо. Переключился на Элиота. Заставлял угадывать авторов. Уф! Ведь она, бедняжка, воспитана на романах Соловьева и Чарской. Русскую классику тоже знала назубок, но поэзии не знала. Кроме той, что в школе проходили. Вот если бы он про Маяковского спросил, она бы щегольнула – любимый поэт, и она наизусть шпарила целые поэмы.

Зато на катке она взяла реванш. Каток – ее стихия. Каток – волшебство! Гремящая музыка превращает тело в летучее. Широкие ледяные аллеи парка тоже способствуют летучести. Рябят пятнами – светлыми от фонарей и темными – от деревьев. От пятен свет становится призрачным. Сосредоточенно скользящие в нем фигуры тоже призрачны. А на пятачке для начинающих, что у самого гардероба, светлее и веселее. Сутолока, смех, возгласы падающих. Но Анна устремилась туда, где призраки. Она давно уже сменили канадки на ножи. В канадках не разгонишься. На канадках – хорошо парами. Скрестишь руки, подстроишь шаг – правый, левый, левый–правый. И неспешно, в раскачку скользишь, болтая, смеясь. Вот так, под видом флирта, оказывается, даже можно шпионские сведения передавать. Американцы и фильм такой сделали «Парк Горького» – место встречи агентов ЦРУ. На ножах же парочками не получается. Беговые коньки – для одиночек. На них все по-иному. Разгон длиннее и легкость, почти невесомость. Анна катается, как спортсменка. Ручку за спину. Другой – вперед-назад – подгоняет. Красотища! А Иван неумело ковыляет за ней. Смешно размахивает руками. Даже несколько раз тыкается носом в лед. Анна увлекает его в дальний конец парка. Здесь ледяная дорожка, огибая Чертово колесо, поворачивает назад.
– Девчонкой я до одури каталась на нем. Раньше меня сильно укачивало – в трамваях, машинах, поездах. Вот я и решила закалить себя на колесе. Выходила из кабинки зеленая. Но все-таки добилась своего – перестало тошнить в транспорте. – Закаляла сталь по Островскому? – засмеялся Иван. – Я сразу заметил, что ты девочка с характером.

По дороге домой снова тары–бары–растабары. Нет, конечно же, не растабары. Умные, интересные вещи говорил. Стихи и прочее. Ему во что бы то ни стало хотелось понравиться ей. Для этого и торопился раскрыть все свои кладовые. Но бременем познаний совершенно подавил ее не выспавшуюся хрупкость. Придавил, расплющил. А в довершение – прощаясь с ней в подъезде – схватил эту расплющенную хрупкость и крепко прижал к себе. Сухими обветренными губами – какие они у него колючие! – впился в ее мягкий рот. Первый поцелуй. А она ничего особенного не почувствовала. Не разбужена, не подготовлена! – А он? Видите ли, он недоволен ее холодностью. Сердито буркнул: – До завтра! – Но завтра я засяду за историю. Через три дня сдаю! – сопротивлялась она. – История – пустяки! Я тебя в полдня подготовлю. – Нет! Встретимся после экзамена.

За ночь подморозило. Утром Москва проснулась с простуженным горлом. Из горла шел пар. Влажным холодком щекотал прибрежную низину. Иван ворвался к ней в комнату, заиндевелый, с ледяными руками, и – бух! – в ноги: – Я люблю тебя! С первого мига! Как только озарила меня своей ясноглазостью!(Вот те раз!) Он быстро–быстро целовал ее теплые руки. Озябшие шероховатые губы кололи ладошки.
– Прошу тебя – будь моей женой! – Женой? (час от часу нелегче!) – Так сходу? Ведь мы не знаем друг друга! – Но я тебя давно знаю! Неужели ты не помнишь? Я тебя сразу узнал! – Разве мы знакомы? – Если б только знакомы! Мы были супругами! Я не успел долюбить тебя. Смерть разлучила нас… – Какая прекрасная фантазия! – Я не шучу! Хочешь напомню? Меня звали Иваном, тебя Натальей. Ну, вспоминаешь? – Никак нет! – смеялась она. – Город Чита тебе что–нибудь говорит? – Областной центр… Место каторги декабристов… – Тепло. Почти горячо. Умница! Продолжай! – Наталья… Иван… Натальей звали только одну из декабристок – жену Михаила Фонвизина. – Жарко! Угадала. Наталья Дмитриевна Апухтина в 17 лет вышла за генерала Михаила Александровича. – Ну, а я-то тут причем? – Притом, что ты и была его женой. – И его тоже? Значит, многомужка? – ужаснулась Анна. Ее словечко рассмешило Ивана: – Не пугайся – всего лишь двоемужка. Но первого ты не любила. Тебя ведь принудили выйти за него замуж. А ты, как и остальные десять декабристок, была олицетворением долга. Поэтому и последовала за мужем в Сибирь. – Но другие-то любили! – Э, не скажи! Волконская поехала тоже из чувства долга. Теперь отгадай, кем был Иван? – Большую часть жизни Фонвизина провела в Сибири… Следовательно, и Ивана нужно искать среди декабристов… – Ты на верном пути. Продолжай! – Иван Малиновский… Иван Якушкин… Иван Пущин? Да, конечно он! Теперь я вспомнила – Фонвизина после смерти мужа стала женой Пущина! – Отлично! Фонвизину за три года до амнистии декабристов разрешили вернуться в Россию. Вы поселились в Марьино, неподалеку от городка Бронницы Калужской губернии. Через год генерал умер. А ты – самовольница такая! – без разрешения властей взяла и приехала в Тобольск. Помнишь Тобольск – ваше последнее поселение? Я в то время отбывал ссылку в Ялуторовске – в 180 верстах к югу от вас. – Ты намекаешь, что Фонвизина решилась на второй вояж в Сибирь из–за Пущина? – Вот именно. Ведь мы с тобой подружились еще в читинскую пору. – Подружились или полюбили? – Конечно, полюбили, но из деликатности не говорили об этом. – Выходит, Фонвизина – дважды декабристка?! – Да, ты оказалась самой героической женщиной! В другой раз напомню тебе, как ты храбро воевала с сибирскими губернаторами. У тебя было редкое сочетание отваги и невозможной скромности. Из–за этой скромности и осталась в тени… – А ведь правда – о Фонвизиной известно меньше, чем о других декабристках. – После освобождения из тюрьмы декабристов разбросали по разным медвежьим углам Сибири. Мы расстались, но ты писала мне отовсюду – из Енисейска, Красноярска, Тобольска. Из Марьино тоже…
Он умиленно улыбнулся: – Вспомнил строчки из твоего письма: «Ваш приятель Александр Сергеевич, как поэт, когда-то прекрасно и верно схватил мой характер, пылкий, мечтательный, сосредоточенный в себе, и чудесно описал его проявления при вступлении в жизнь сознательную…». Ты намекала на Татьянину преданность мужу: «Но я другому отдана и буду век ему верна…»
– Разве Фонвизина была знакома с Пушкиным? – Пушкинисты еще продолжают спорить об этом. Предполагают, что историю женитьбы Фонвизина на тебе Пушкину рассказал Матвей Сонцов – муж тетки поэта по отцу – Елизаветы Львовны. – Матвей Сонцов? Он знал Фонвизину? – Камергер Сонцов служил в Москве. После замужества ты с мужем жила в его подмосковной усадьбе Крюково. Вы часто наезжали в столицу, иногда гостили у Сонцова на Остоженке – заметь! – твоей нынешней улице. В Крюково генерала и арестовали вскоре после восстания. Из Москвы в 1828 ты и уехала в Сибирь. Пушкин передал тебе письмо для меня…
– Выходит, Наталья Дмитриевна знала Александра Сергеевича?!
– Знала и считала, что Пушкин с нее списал свою Татьяну. Этим именем ты ведь даже иногда подписывала свои письма…
– Как все это интересно! – воскликнула Анна.
– Душа у тебя не изменилась! Такая же экзальтированная, – улыбнулся Иван. – Слушай дальше. В 1857 я вернулся из ссылки, и мы с тобой сразу же поженились. Но счастье недолго улыбалось мне. Хворал. Сибирь подорвала здоровье. Умер я в Марьино 3 апреля 1859… Как вижу, все же кое-что помнишь!
– Я это знаю из книжек. – А память души молчит? И ты не можешь узнать меня? Ну, ничего. Важно, что судьба снова свела нас …

Вот такой, знаете, странный разговор состоялся у них. Скажите, чепуха какая–то – память души, мгновенное узнавание… А ведь это deja vu – Божий дар! И не каждому дается. И если дается – не всегда сразу просыпается. У иного путь к нему долог – через разочарования, болячки, усталость одиночества. В Анне этот дар открылся, когда уже стала зрелой женщиной. И часто – ох, как часто – испытывала отчаяние непонимания. Того самого, каким сейчас отвечала Ивану…

– У нас еще будет время вспомнить прошлое. А теперь собирайся! Прежде всего я познакомлю тебя с моей мамой. Вот увидишь – ты ей понравишься!
– Нет, к маме не пойду!
– Ну, хорошо, оставим знакомство на вечер! Живо одевайся! Нужно спешить. Куда? Куда надо! Нам многое предстоит! Ведь ты у меня такая дремучая. Придется потрудиться над твоим воспитанием!

Так и выразился – потрудиться. Что ж, пусть трудится! Она ничего не имела против. Для начала поволок ее в Третьяковку.
– Но я ее хорошо знаю. Еще в школе с подругой совершали туда ежевоскресные набеги. Отстаивали длиннущие очереди. Картины осматривали досконально – по одному залу в день. Я записывала имена художников. Читала о них книги. У меня даже есть каталог галереи.
– Нет, не знаешь! Я покажу тебе то, что ты никогда не видела. Самое лучшее скрыто в запасниках. Хранитель Третьяковки – мой приятель. Пустит нас в хранилище.

Иван радовался ее интересу. И что она, как и он, любит Врубеля.
– Ты похожа на его девочку в сирени! Такая же дикая. Такая же таинственная и кудлатая.
Он открыл ей неизвестного Врубеля. Его самые пронзительные, самые трагические работы. Они не воспроизводились в альбомах. Ведь советскому человеку противопоказана эта бездна пессимизма! Терзания о добре и зле. Изломы психики. Все это чуждо и вредно народу. Как и не нужна ему мрачная, болезненно вывернутая душа Достоевского. Другое дело – Репин, Суриков, передвижники. Здесь все ясно, просто, доступно.
– Живопись в России родилась задолго до Боровиковского, Тропинина и Брюллова. Она началась с эпохой Петра I. Нынешняя экспозиция Третьяковки почти вычеркнула эту страницу из истории русского искусства. Что в ней представлено? Три-четыре портрета Ивана Никитина, несколько полотен Алексея Антропова. Как ты думаешь почему? – и тут же сам ответил: – Да потому, что в ту пору лучшими мастерами портрета являлись живущие в России иностранцы – Луи Токе, Пиестро Родари, Георг Гроот и еще многие другие. Вот смотри! – и он стал одно за другим выдвигать стоящие в шеренгу полотна. – Видишь, какие лики! Благородные, красивые, аристократические! Это еще одна причина, почему они здесь пылятся! Аристократы нам не нужны! Нам подавай лица крестьян, мужиков и баб, народа! А их тогда не писали. Выходит, целая эпоха – первая половина ХVIII века – вроде бы как белое пятно. Вот его и закамуфлировали произведениями художников второй половины ХVIII века и начала ХIХ – Федором Рокотовым, Дмитрием Левицким.
«Как интересно! – ахала Анна. – А я, дурочка сопротивлялась! Прав Иван – лучшее запрятано».
Да, запрятано! Все эти Малевичи, Кандинские, Ларионовы в компании с женщинами (чтобы не скучали!) – Натальей Гончаровой, Зинаидой Серебряковой – затаились, схоронились в подполье до благоприятных – увы! – еще нескорых времен. Изысканные панно символиста Борисова-Мусатова, ранние работы Петра Кончаловского, Василия Мешкова – туда же, в подвалы!

Анна была просто ошеломлена этой запретной красотой. А Иван потащил ее дальше – в музей Льва Толстого на Кропоткинской. Вроде бы хорошо ей знакомая обстановка. Но и здесь на нее обрушился тот же поток неизведанного. Иван ликовал – эта девочка не обманула его ожиданий! По глазам ее видел, как впитывает от его щедрот.

Все музеи уже закрылись. Он же, неугомонный, не отпускает Анну. А как же её хрупкость? Хрупкость изнемогает. Хрупкость хочет домой. Иван же тащит в другой дом – к маме.
– Ну, ладно! Не хочешь сегодня – сделаем это завтра. Мама подождет один день.
Какой ужас – уже одиннадцать! Предстоит нагоняй. Мама сердита, укоряет: экзамены на носу, а она допоздна гуляет! Анна, глупо улыбаясь, молча слушает. А потом всю ночь – Иван-таки добился своего! – перемалывает ворох впечатлений. От увиденного. От услышанного. Как все неожиданно! И что теперь делать?! Невеста при двух женихах! Нет, нет! Глеб отпадает! Куда ему до Ивана?! Необычного… гениального… Пять языков – подумать только!… Скоро окончит аспирантуру… ему уже предложили место на философском…

Она ворочалась без сна. Терзалась своим несовершенством. За два дня общения с Иваном ей стало ясно – темная, необразованная! Иван очень точно определил – дремучая! Как много надо учиться!… А для бедняги Глеба она слишком ученая… Смешно! Особенно эта наивная попытка натаскать его…Подсовывала ему книжки… Как убого рассуждал он о прочитанном – совершенно не восприимчив… Конечно же, она видела его ограниченность. Но всю ее глубину осознала лишь сегодня… Подло, очень подло так вдруг бросить…Но ведь не любит его, не любит… раз вот так быстро отказывается…Как ему сказать? …

Рано утром зазвонил телефон.
– Это Иван! Какой нетерпеливый! – Анна схватила трубку. – Ах, это ты, Глеб, – протянула разочарованно.
– Не могу тебя застать вот уже два вечера. Где ты пропадаешь?
– Допоздна занимаюсь в библиотеке, – соврала она. – Через два дня история.
– Поздравляю с пятеркой по-немецкому! Когда увидимся?
– А мы больше не увидимся! – так, сходу, и брякнула.
– Что случилось?
– Ничего особенного… Разве что поняла – не люблю тебя! Больше не звони! Никогда, слышишь, никогда! А сейчас извини, мне нужно учить, – она нажала на рычаг.

История не шла в голову.Судьбы держав и народов казались малозначительными в сравнении с ее собственной судьбой. Она прислушивалась к телефону. Ждала звонка Ивана. А он все не звонил, не звонил.
Телефон молчал и на другой день. Она мучилась в догадках. На следующее утро сдала историю. Хорошо, что попался счастливый билет! Эпоха Петра I. Успела пройти. Незаслуженная пятерка не радовала. Сразу же отправилась домой. И снова ожидание. Сначала вслушивалась в звонок. А потом в себя – там, внутри, шло тихое умирание.

К вечеру, когда уже не ждала, услышала его – вдруг ставший чужим – голос:
– Собирайся! Мы едем на хоккей! – бодренько так, как ни в чем не бывало, скомандовал он.
– На какой хоккей? Я не люблю хоккей! И вообще, где ты был все это время?
– Писал реферат. Опровергал Маркузе. Штудировал Ленина. Три ночи не спал. Только сейчас закончил. Здорово получилось! Я тебе покажу.
– Вот и отлично! Продолжай погружаться в Ленина! А про меня забудь! – и хлоп трубкой. Он перезвонил:
– Нас разъединили. – Одевайся, я сейчас заеду.
– Нет, это я закрыла телефон. Все! Прощай!                                                                          

Продолжение

 

 

-1- | 2 |
© 2005-2012 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.