Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 |-3-| 4 | 5 | 6 | 7 |

   ЖУРНАЛ СВЕТЛАНЫ МРОЧКОВСКОЙ-БАЛАШОВОЙ

    
Беседы для любомудров

 

БЕЛОДУБРОВСКИЙ Евгений Борисович И снова у нас в гостях Евгений   Борисович   Белодубровский. Заскучали мы без  него. Заскучал и он без нас. И прислал своё очередное любомудрствование. Сопроводив его медоточивой просьбой (знает утончённый любезник, как растрогать женское сердце!): "Положите на свой сайт для чтения Ваших поклонников и друзей".

Ну разве можно здесь воспротивиться?! Тем более, что предложенная им тема беседы интересна и весьма своевременна...

 

Я – ПЕТЕРБУРЖЕЦ

или

Интеллигент – это звучит гордо

 

 Лозинский Михаил Леонидович

                                                                              

Евгений  Белодубровский

«И тут в мой разум грянул блеск с высот, 
Неся свершенье всех его усилий.
Здесь изнемог высокий духа взлет,
Но страсть и воля мне уже стремила,
Как если колесу дать ровный ход,
Любовь, что движет солнце и светило»


«Божественная комедия» (Рай. Песня XXXIII)
                                      Перевод М.Лозинского.
                      Журнал «Ленинград» 1945,№1-2.



«Цитата не есть выписка – цитата есть цикада, ей свойственна неумолкаемость». Эта меткая, неотразимая, короткая и бьющая прямо наотмашь резкая фраза-приказ с резким тире посредине – cловно победный выпад рапиры на турнире фехтовальщиков – принадлежит Осипу Мандельштаму (его «Разговор о Данте»). В ней поэт дает классическое определение роли и значении цитаты в любом тексте. Будь то критическая статья, пространное эссе или простое письмо на почтовой бумаге. Однако, именно эта вот неумолкаемость (как будирующая, тревожная нота) почти всегда исчезает из того или иного текста по простой и вполне объяснимой причине: автор вскользь лишь подкрепляет цитатой свою личную оригинальную точку. И тогда судьба цитаты – всего лишь тень, претендующая на глухую сноску в примечаниях. Очень и очень немногим удаётся обратное, когда цитата – есть основа всего текста. Но тут от автора требуется особый талант, эрудиция и… смирение. Вот именно на такой классический образец неумолкаемости цитаты я натолкнулся недавно, вычитав фрагмент письма Михаила Лозинского к своему старшему брату Григорию из голодного холодного Петрограда 1918 года в Хельсинки… И подивился – насколько она, написанная сто лет назад, современна, своевременна и нетленна для времени, когда бывает не на кого опереться (как ныне у нас)…

Вот судите сами и оглянитесь вокруг себя: «… Конечно, жить в России очень тяжело, во многих отношениях. Особенно сейчас, когда все увеличивается систематическое удушение мысли. Но пока хватает сил, дезертировать нельзя. В отдельности влияние каждого культурного человека на окружающую жизнь может казаться очень скромным и не оправдывающим приносимой им жертвы. Но как только один из таких немногих покидает Россию, видишь, какой огромный и невосполнимый он этим приносит ей ущерб; каждый уходящий подрывает дело сохранения культуры; а ее надо сберечь во что бы то ни стало. Если все разойдутся, в России наступит тьма, и культуру ей придется вновь принимать из рук иноземцев. <...> Надо оставаться на своем посту. Это наша историческая миссия...»

Да! Такова сила цитаты взятой нами из частного письма (его первая публикация состоялась, кажется, в нашей " Звезде", сейчас не скажу точно, легко проверить, честь и хвала журналу!), которая слово в слово неумолкаемо звучит и призывает нас – спустя целый век, тютелька в тютельку – к действию. Книг на все лады пруд-пруди, прилавки ломятся от глянца, но мракобесие и фамильярность правит бал и служит на потребу не взыскующей правды публике. Книга – как непреложный источник воспитания чувств и уважения к человеческой личности утрачивает свою великую миссию, и болезнь эта, словно захваченная вирусом ходульности и сиюминутности становится все более - неизлечимой.
Тревога… не чувствовать её невозможно. Почему, как и что случилось с нами – и тогда (в 1918) и сейчас – кто ведает? Надо оставаться на посту!!! И поэтому я считаю необходимым прикоснуться к личности этого незаурядного и в высшей степени культурного человека – Михаила Лозинского – и поведать читателям – чтó послужило поводом обратиться к его эпистолярному наследию.

Все просто и не совсем, нас всех (по Блоку) «подстерегает случай». Так он подстерёг и меня. Совсем недавно, торопясь в гости к своему другу художнику Алексею Штерну, я застал себя стоящим как вкопанный у дома 73-75 по Каменостровскому проспекту, где жил и творил с 1917 года Михаил Леонидович Лозинский. Дом не дом, скорее вычурным фасадом своим более похож на огромный профессорский книжный шкаф-буфет, набитый до отказа Брокгаузом и Ляруссом … Чтобы заглянуть в окна квартиры Лозинского на 3 этаже пришлось высоко задрать голову – под самую крышу, к холодному петербургскому солнцу.

Таким вот «шкапом» я этот дом-буфет и воспринимал ранее. Но убедился воочию, когда волею судеб литературного старателя в середине 70-х годов попал в кабинет Лозинского, где был гостем его сына, математика Сергея Михайловича, свято оберегающего архив и библиотеку отца ( х(это не просто история, это, друзья мои – песня, в другой раз – расскажу, того стоит… Скажу лишь, что меня привела туда история одного редкого перевода на русский язык «Новой жизни» Данте, принадлежащей «некоей» Марии Ливеровской опубликованной в 1918 году в военной Самаре и отпечатанной в типографии 8 Армии Восточного Фронта. При белых. Тайна на тайне – вот хлеб старателя. Поначалу я обратился к Игорю Фёдоровичу Белзе – воистину самому авторитетному на тот момент жизни учёному и знатоку творчества Данте, а он прямиком, как говориться, отфутболил меня к Сергею Михайловичу Лозинскому, зная что Михаил Леонидович собирал все издания и переиздания произведений Данте на русском и на всех европейских языках и сам не раз обращался к Михаилу Леонидовичу за помощью) И вот тогда мне посчастливилось не только прикоснулся к этим пузатым шкафам со словарями in folio, к рукописям и письмам, но и сидеть в кресле Лозинского за письменным столом с тысячью заманчивых ящичков и полочек …

И вот так стою у ограды, мысленно вспоминаю себя в этом доме, мычу что-то свое, перечитываю текст на памятной доске на фасаде. Но, видимо, получилось как-то громко и тут, откуда не возьмись, появился прохожий господин с авоськой, приостановился, явно приняв меня за зеваку или за безумца. И я поспешил ретироваться. А вернувшись домой, в почтовом ящике нашел любезное приглашение в Публичку, в родной Рукописный отдел на выставку в честь Михаила Лозинского и издательства «Всемирная литература». Вот так совпало. И, как у меня водится, получив приглашение коллег, я всегда принимаюсь копаться в своей старательской картотеке «на заданную тему» дабы поделиться с ними чем-то необычным в приватной беседе (вот всегда мне хочется заявить о себе, такой уж я человек)… И вот – эврика! Из одной таких тетрадок выпал листочек с переписанной мной от руки корявым почерком этой вот неумолкаемой цитаты 1918 года. Перечитал её, перепечатал и наутро побежал в библиотеку к устроителям выставки, как раз накануне открытия. Там приняли с благодарностью и теперь, до закрытия выставки, всяк может тот текст увидеть и перечесть в витрине. Я счастлив…

Михаил Леонидович Лозинский родился в Гатчине под Петербургом, на даче, на макушке лета 1886 года... Но сразу по окончании дачного сезона семья вернулась в город. Гимназистом Миша Лозинский жил с родителями на Надеждинской; приват-доцентом Михаил Леонидович (1914) перебрался на Малый Проспект Петроградской стороны; однако, будучи в 1912-1913 годах редактором и издателем поэтических сборников под названием «Гиперборей» (великолепное урочище чертовой дюжины поэтов, объявивших себя акмеистами, надо сказать ввек неповторимого феномена мировой и нашей отечественной культуры ) снял квартиру в Волховском переулке у Тучкова моста ( дом 2, бельэтаж, балкон …), где каждую битую пятницу он принимал авторов, критиков, газетчиков и кредиторов (вот еще один адрес для поэтической карты Петербурга – Петрограда, вот бы радость была если б отметили как-то наши топонимисты). А в 1917 году по осени М.Л. поселился на Каменостровском, где и «кончил жизнь» в 1955 году… До конца жизни он остался истинным и преданным петербуржцем, певцом и поэтом, с юных лет постигнув пушкинскую стройность Града Петрова и мистическую тайнопись белых ночей. Как-то на несколько вальяжный вопрос Блока: «Кто Вы?» Лозинский ответил: «Я – петербуржец!»

Юрист и филолог, поэт и издатель Михаил Леонидович Лозинский обладал неприкосновенностью – на него не строчили пародий. Даже дружеских (только остроумнейший Н.П. Акимов однажды «позволит» себе карикатуру на Лозинского, вызвавшую у него, как мне рассказывал лично Никита Алексеевич Толстой – зять М.Л. необыкновенный восторг и смущение); все это были лишь то торжественные, то - признательные строки и шуточные посвящения. Но всех превзошла Анна Андреевна Ахматова, посвятив Михаилу Лозинскому целых шесть своих стихотворений, шесть жемчужин, шесть жестов, шесть сердечных откровений... Последнее датируется 1940 годом... Их дружба была взаимно-притягательной, весёлой, творческой. Лозинский был «поверенным лицом» Анны Андреевны с 1911 года, с самых первых лет её замужества с Гумилёвым – и до самых страшных лет замалчивания и отлучения, выпавших на ее долю в послевоенные годы. Брезгливо пренебрегая всем этим, он терпеливо учил её искусству перевода, настойчиво переписывался, посещал её дом, принимал у себя, помогал всем, чем мог. «Дорогая Анна Андреевна, не осудите мою попытку найти хоть какие-нибудь пятна на солнце. Вы сами поручили мне эту астрономическую задачу. Кое-где я, вероятно, «пережал». Это значит, что от яркого потемнело в глазах. Вашей лучезарности заштатный астроном М.Л. 3 ноября 1952 года». Музыковед и искусствовед – переводчик Абрам Акимович Гозенпуд рассказывал мне, что Лозинский был «рыцарем» Ахматовой, вернувшим этому слову первоначальный смысл. А выдающаяся ленинградская актриса и превосходная переводчица Елена Владимировна Юнгер считала Лозинского самым интеллигентным человеком в Петербурге, заметив при этом, что Михаил Леонидович умел сочетать в себе одном строгость с необыкновенно тонким и изысканным чувством юмора, что в его присутствии было невозможно быть глупым, мямлить, путаться в мыслях. Всё шло ему – и клетчатый пиджак дэнди, и монокль, и трость, и строгий костюм. Никто, кроме Лозинского, не умел так находить правильный тон с любым собеседником – от дворника до чиновника из заправил «культурного фронта».
Но венцом жизни Михаила Леонидовича был его перевод «Божественной Комедии». 1945 год. Январь-февраль. Ещё идет война, ещё гибнут люди, но смертельная, горькая, высокая и так желанная всему миру победа над коварным врагом человечества – близка, как никогда... Готов к победе и Ленинград. Стало лучше снабжение, заработали театры, научные институты, заводы, Консерватория и Университет готовятся к весенней сессии. В свои, брошенные на произвол судьбы, жилища возвращаются горожане, понемногу налаживается их быт, люди радуются первым признакам новой весны, щурятся, глядя на солнце, не боясь более бомбёжек и воя сирен...

Вернулся из далёкой Елабуги в родной Ленинград поэт-орденоносец Михаил Лозинский... В его скромном багаже – законченная рукопись перевода «Божественной Комедии», все Дантовы кантики, объёмом в 14 233 русских стиха. А вскоре в витринах «Книжной Лавки Писателей», что на Невском проспекте (и по сей день она живехонька на том же месте) появился свежий номер литературно-художественного журнала «Ленинград» с фрагментами двух песен из «Божественной комедии» (Рай. Песни XXVII и ХХХIII). Этой скромной публикацией дано было открыть более чем полувековой путь всех трёх кантик Данте, а Михаилу Леонидовичу Лозинскому – уважение и признательность всего русскоязычного читающего мира...

И вот – главное! Перечитайте, какими словами Лозинский открывает свой перевод:
«Божественная комедия» цельна, едина и закончена в своей великолепной стройности. И в то же время она необычайно сложна, но тем и замечательно искусство Данте, что разнороднейшие струи он умеет слить в сплошной поток, неуклонно несущийся к устью. Внутренняя сложность поэмы связана со сложностью творческих побуждений, которые призвали поэта к его великому труду и дали ему силы его довершить... Да всё это так, бесспорно. Но в такой же мере это – книга о нём самом. Среди мировых памятников поэзии – продолжает Михаил Леонидович – вряд ли есть другой, в котором так резко отпечатался бы образ его творца».

И я смею утверждать, что те высокие слова, обращенные Лозинским к Данте, можно смело отнести и к нему самому. Ибо Михаил Леонидович сумел в самую тревожную эпоху сталинщины, в эпоху доносительства и уничтожения интеллигенции в нашей стране – подобно мраку, постигшему и Италию времен Данте – остаться лично безупречным, сохранить внутреннюю свободу, порядочность, ум и обаяние, наводящих самим своим присутствием бессилие, страх и уныние на власть предержащих…
Довольно часто в наше время недалёкие люди от литературы и политики для красного словца приводят гнусную выписку из ленинской речи или частного письма, где он обзывает интеллигенцию бранным и скабрёзным словом… Так вот, одно только существование (присутствие!!!) в нашу эпоху личности Михаила Леонидовича Лозинского дает мне возможность и право перефразировать горьковского Сатина и сказать: Интеллигент – это звучит гордо …

    

 
                                                                       
-------

Если вы хотите оставить отзыв о публикации,  воспользуйтесь следующей формой:
 

Написать автору сайта С.Мрочковской-Балашовой


Или напишите по эл. адресу сайта:

Светлана Балашова<mroczkovskajabalashova.svetla@yandex.ru>

Примечания и комментарии


 

 

                                                                            

1 | 2 |-3-| 4 | 5 |-6- | 7 |
© 2005-2012 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.

Рейтинг@Mail.ru