Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
-1- | 2 |

   ЖУРНАЛ СВЕТЛАНЫ МРОЧКОВСКОЙ-БАЛАШОВОЙ


Нужен
ли Мастер Маргарите?

Светлана Мрочковская-Балашова   


В нее можно было влюбиться с первого взгляда. Адски своеобразная. Внешностью, но еще больше нутром. Имя тоже подстать – Маргарита! Жемчужным блеском переливается. Вера познакомилась с ней на экскурсии по «Золотому кольцу». В этой россыпи русских сокровищ Маргарита и оказалась самой крупной золотинкой. Неслучайно её приставили к группе иностранцев. Не каких–нибудь, а будущих дипломатов, ныне слушателей дипломатической академии. Она рассказывала о церквах и иконописи ярославской школы. И плоские фигуры на старых досках и  фресках обретали плоть. Меланхоличные глаза великомучениц и святых начинали лучиться, говорить – не о муках и смирении – о свете жизни, о радости бытия под солнцем, под синим северным небом.
– Эта пронизанная золотом синь и является отличительной особенностью северной иконописи, – сказала экскурсовод.

Вера, ахая про себя, не пропускала ни слова. Вместе с ней внимало еще трое–четверо. Остальные скучали. Маргарита лезла из кожи. Сыпала бриллианты по бархату. Вере даже стало жаль её. Она-то знала, перед кем экскурсоводша мечет бисер. Бывшие партийные работники. Или их детки. Слегка отшлифованные снаружи – в плащах и костюмах лучшего покроя, чем совковские. Поступали в дипакадемию исключительно по протекции. Чистое небо русских икон мало интересовало их. Но встречают-то по од
ёжке – и с этим ничего не поделаешь!

– Какая женщина! – восхищалась Вера. – Какая эрудиция, какой ум! – и сама казалась себе такой маленькой, незначительной. Она всегда немела перед величавостью духа.

На обратном пути Вера осмелилась заговорить с экскурсоводшей. Вот тогда та и представилась: – Маргарита Епанчина.

Фамилия–то какая! Известная. Адмиральская!
– Мужняя, – скромно пояснила  Маргарита. – Это его аристократические предки служили во флоте. Мои не такие знатные – из купеческого рода Боткиных.

Вера сразу же влюбилась в неё. Верино восхищение нравилось Маргарите. Она вообще была неравнодушна к обожанию. Позже Вера поняла, оно необходимо ей как допинг. Не получая его ежедневные дозы, она тускнела, серела лицом и душой.

Зарядились встречи. Маргарита проявила инициативу – позвонила первой. Пригласила Веру с мужем в консерваторию на концерт Рихтера.

– Хороша! – Вера откровенно любовалась ею. – А глаза-то какие!
В самом деле – чудесные. Две темных бусины. Круглые и вместе с тем раскосые. Свет неуёмной духовной жизни горел в них. Оторваться невозможно! Черная, почти до пят, слегка расклеш
ённая книзу юбка удлиняла её маленькую фигуру. Желтая пуховая кофта высвечивала восковую матовость лица. На запястьях позванивали серебром браслеты. Причудливые перстни, большие серьги… «Даже слишком большие, – отметила Вера, – на какой-нибудь другой выглядели бы вульгарно. Но ей так идут! Экзотическая женщина из Серебряного века!»

В антракте Анжел угостил дам шампанским. Маргарита пригубила: «Вкусно!» – и повела речь о музыке. О Рихтере – ученике Генриха Нейгауза. О самом Нейгаузе. Упомянула о его дружбе с Пастернаком. Проникала в душу. Завоёвывала – мягко, вкрадчиво. Напрочь.

К себе – на вечер с Маргаритой – Вера позвала свою подругу Настю с мужем. Как говорится, задушевно посидели. Правда, Настя обозлилась на Маргариту. Настин муж беззастенчиво на неё пялился. Только с ней и общался.

– Не понравилась мне твоя Маргарита! – выпалила на другой день по телефону Настя. – Вычурная, неестественная! Сплошная показуха! Неприлично, будто меня вовсе нет, обхаживала Володьку. На меня вообще ноль внимания. Хищница! Ты поосторожней с ней – гадюка, не заметишь, как выпустит жало!

Вера засмеялась: – Ревнюшка! Злишься из-за Володьки! Да он ей не нужен. У нее другие стандарты.
– Тогда какого черта она дала ему свой телефон!
– Тебя подразнить. Ты держалась слишком высокомерно.
– Высокомерно, потому что меня раздражают подобные бабы!

Через неделю Вера нанесла ответный визит Маргарите. Дом – под стать её внешности. Повсюду русская утварь. Хохлома – ковшы, чашки, ложки. Берестовые туески и лапти. Не какой–нибудь ширпотреб – авторские работы. Привозила из своих командировок в захолустья, где еще тлелись художественные промыслы. По стенам картины подпольщиков. Дремучая российская беспросветность: подзаборные мужики, покосившиеся маковки церквей, черные обугленные кресты. Убогость российского бытия на полотнах чередовалась с лубочной роскошью. С самоварами, кренделями, грибами в лукошках, сочной рябиной – так и хочется потрогать. У Маргариты явная слабость к примитивистам!

Пили чай из гжелевских чашек – с вареньем, мёдом, бубликами да сухарями в сахаре. В это время вошел её муж. Пахнул синеглазостью, сгущенной чернобородо–черноволосым отливом.
– Садись с нами чайку попить, – пригласила Маргарита.
– Я голоден. Мне бы чего-нибудь посолидней.
– Ступай на кухню. Суп – в холодильнике. Разогрей и поешь. Кстати, и девчонок ужином покормишь.
– Не обращайте на меня внимания, – забеспокоилась Вера. – Накормите мужа и детей, а я тем временем ваш музей осмотрю.
– Ничего! Сам разогреет. Ему не привыкать – он у нас геолог. Всю жизнь по экспедициям мотается. Готовит лучше меня. Я-то вообще никудышная стряпуха…Попробуйте варенья – клубничное! Подруга прислала. Наши музейщики в мемориальных усадьбах натуральным хозяйством пробиваются. Ягоду разводят… Капусту, огурцы, грибы солят… разные там яблоки моченые… брусника в сахаре… Вкуснотища! И мне кое-что перепадает.
– А как же детишки?
– Им свекровь готовит. Волька питается в столовой. У них в академической столовой  отлично кормят.

Вернулся Вольдемар. Маргарита как раз рассуждала о последней нашумевшей новинке в «Иностранке».
– Мне кажется, любящая дочь не могла так поступить, – сказала Вера. – Вколоть матери смертельную дозу морфия.
– Но мать была приговорена. Дочь решила избавить ее от адских мук. По–моему, это даже очень гуманно! – отсекла Маргарита.
– Нет, вы не правы. Если она была так привязана к матери, просто не смогла бы этого сделать. Во всяком случае, своими руками…Ведь любящий до конца надеется.
– О какой гуманности ты толкуешь, Марго! Рождения, смерть – все это от Бога! – возмутился Вольдемар. – Человек не вправе вмешиваться в Промысл Божий! Я убежден: рак – болезнь зла. Помнишь, что сказал Дудинцев в «Белых одеждах»: рак вызывается разрушительными эмоциями, злонамеренностью, стремлением причинять людям гадости, отравлять жизнь… Страдания не просто так даются. Это возмездие за неправедность!
– Глупости! – Маргарита пренебрежительно взглянула на мужа. – Чаще всего страдают невинные люди.
– Это только видимость. Грехи бывают явные и тайные. Безгреховных людей вообще нет. Отсутствие религиозного чувства тоже грех. Повсеместное безверие, исчезновение страха пред Божьим наказанием привело к невиданному росту преступности во всем мире.
– Но как бы то ни было, человек не должен равнодушно взирать на мучения ближнего. Следуя твоей логике, гуманность – абстрактное чувство!
– О, нет! – возразил Вольдемар. – Она абсолютно необходима, но в иных случаях – накормить голодного, протянуть руку утопающему. Помиловать приговоренного к смерти. Не бросать камни в грешника, ибо все мы грешны.
– Блаженный! Тебе бы в схимники податься!
– А тебе – в непогрешимые судьи! – Рад был познакомиться, – сказал он Вере. – Извините, у меня спешная работа.
Он вышел из комнаты.
– Вот всегда так! Чужих мнений не признает! – кипятилась Маргарита. – Во всем абсолютно прав! – Вера впервые увидела ее без маски мудрой невозмутимости.
– С мужчинами и особенно с мужьями вообще трудно спорить.
– И не оспаривай глупца! – желчно изрекла Маргарита.
– Но вашего супруга не назовешь глупцом!
– Все мужики дураки! Даже самые умные!

На зимние каникулы Верин муж собрался домой в Польшу. Маргарита увязалась за Верой на вокзал.
– Что вам привезти в подарок? – спросил её Анжел.
– Много! – засмеялась она. – Но много не сможете. Поэтому привезите мне альбом «Фрески католических соборов». Видела в библиотеке – чудесное издание! Вы мне разрешите забрать сегодня Веру к себе?
– Только не задерживайте её допоздна. Ей ведь далеко возвращаться.
– Останется ночевать. Волька с детьми и матерью уехал в дом отдыха. В хате только я и собака. П
ёс не скушает вашу жену, я тоже, – пошутила Маргарита.

– Волька – хороший отец. К девчонкам относится одинаково. Анька-то у меня не от него.
– Вот не думала! – удивилась Вера. – Мне даже кажется, что он больше привязан к старшей дочке.
– Верно. Старшая более покладистая. Ласковая, озорная. Общая любимица. Даже свекровь к ней неравнодушна. Младшая – бука. Строптивица.
– Вы разошлись с первым мужем?
– Он трагически погиб. Прожили с ним чуть больше года… Дайте сигаретку. –  Затянулась. Сигарета очень шла Маргарите. Попыхивая, продолжала:
– Первая любовь… Студенческая. Он одновременно учился в горном институте и консерватории. Поженились незадолго до окончания учёбы. Он получил направление на кавказский рудник. Повезли с собой рояль. В комнате никакой мебели – только инструмент посредине. Вернется с работы – и сразу играть. Я любила его слушать. Анька – еще в животе – вместе со мной пропитывалась звуками. Думала, будет музыкальной. Но пока – никакого интереса к музицированию не проявляет…Как-то ночью раздался стук в дверь: «Взрыв на руднике!». Он напялил лыжную куртку и бегом в шахту. «Не волнуйся! – бросил на ходу. – Может, ничего страшного». Анька проснулась – ей тогда было полгода – и заревела. Долго не могла успокоить. Наутро я оставила её у соседки и помчалась на рудник… Вынесли его из-под обвала – зачем он сунулся туда?! – бездыханного. Весь в крови. Рваная куртка. Недавно купили. Так и не сумел покататься в ней на лыжах. Только тогда из разговоров рабочих я поняла – добывали-то здесь не уголь, а урановую руду. Где-то в глубинах горы тлел уран – на научном языке это называется полураспадом изотопов. Взрыв был ужасным! Полрудника разворотило… Я вернулась с Анькой в Москву.
– Но вы же из Питера?
– Да, в Москве у меня ни кола ни двора. Однако туда потянуло. Ностальгические воспоминания потянули. Приютила нас мамина давнишняя подруга. Маме после возвращения из лагеря проживание в столицах было заказано.
– Знакомая история. У моих тёток после освобождения стояло в паспорте такое же клеймо. И теперь тоже живут в провинции…
– Первым забрали отца – он был директором Путиловского завода. Потом маму. Его сразу расстреляли. А её – в магаданский ад…Освободили уже после смерти Сталина. Она поселилась в маленьком городке на Украине. Так что мать я почти не знаю… Впрочем, это долгая история… Чай-то совсем остыл. Сейчас подогрею.

Лунатично чиркнула спичкой. Поставила на газ чайник.

– В Москве я встретила Вольку – однокурсника мужа. Он тоже недавно похоронил жену и дочку. Оба на пепелище. Собрались два кораблекрушенца. Но жизни на гóре не заквасишь. Оттого и такая безрадостная…
– А что случилось с его семьей?
– Волька был заядлым яхтсменом. Однажды решил покатать своих на яхте по Московскому водохранилищу. Откуда ни возьмись – буря! Перевернула лодку. Жена едва плавала. Какое-то время барахталась на воде. Дочка – сразу ко дну. Дочку вытащил, поплыл с ней к берегу. Вернулся за женой. Но её уже не было на поверхности. Нырял. Не нашел – видимо, течением отнесло. Или не в том месте искал. Потом водолазы нашли. Девочку не сумели откачать…

Они разговаривали до глубокой ночи. В основном рассказывала Маргарита. О матери, с которой совсем чужие. О детстве в Музее. С его директором была дружна её мама – до ареста музейный работник. Семья директора приютила девочку. Так что взращена на искусстве. Когда пришла пора поступать в институт, сомнений не было – в какой.

–За два года до смерти Сталина директора отправили на пенсию. Не посмотрели, что академик. Крупный кавказовед. Он бы ещ
ё мог работать и работать. Директорскую квартиру пришлось освободить. Теперь семья ютилась в маломерке. Тогда я и решила поехать учиться в Москву. Поступила в университет на искусствоведческий. На прощанье опекун мой подарил мне браслет из сасанидского могильника – с крупными сердоликами и трилистниками мелкой бирюзы между ними. Подарил как талисман. Благословил: «Пусть хранит тебя от ссор и размолвок, от злых чар и молний». Говорят, сердолик излечивает язвы и раны. На Востоке женщины во время родов кладут его в рот. Одним словом, счастливый камень. Только вот мне счастья не принес.

Маргарита показала Вере браслет. На буро–красном, светящемся изнутри карнеоле какая-то надпись.
– Что она означает?
Ёще академик расшифровал: «Небо – мой Бог». А Бог забыл меня. Потому и не ношу браслета.

На исходе весны у Маргариты начался роман. Вера стала его свидетельницей и даже виновницей. Верина знакомая, одинокая, мечтающая о замужестве женщина, устроила свою очередную вечеринку. Как всегда – дефицит в мужчинах. Вера притащила с собой режиссера–вахтанговца в придачу с двумя физиками – Аликом и Сергеем. Привела и Маргариту. При её появлении физики обалдело разинули рты. Её, варящуюся в бабьем царстве экскурсоводов, тешила эта вечная мужская ненасытность. Но само собой и льстила. Общество разделилось на интеллектуалов и сексуалов – то бишь тех, кто любит повеселиться, пофлиртовать. Хозяйка и Вера танцевали с сексуалами. Маргарита вела учёные разговоры с интеллектуалами. Обсуждали недавно опубликованный на русском языке роман Сомерсета Моэма «Луна и грош».
– Моэм считает, чем сильнее в художнике развито сексуальное чувство, тем ярче проявляется его творческий талант, – вещала Маргарита. – В сущности, сексуальность – движущая сила искусства. Согласитесь – кисть флегматичного, с приглушенной мужской сутью художника создает как бы выхолощенные творения. Смотришь – сделаны профессионально, вроде бы даже талантливо. Но не волнуют, равнодушно проходишь мимо. И наоборот, страстность – к примеру, Сальвадора Дали, того же Хемингуэйя – будоражит, заставляет трепетать, восторгаться, упиваться…

Алик поддакнул: – Совершенно согласен с вами! Ведь Хемингуэй для поддержания тонуса окружал себя в старости роем молоденьких женщин. Но когда и это не помогло, пустил себе пулю.

Маргарита с интересом взглянула на него:
– Вот-вот. Преклонение перед красотой – проявление все того же сексуального заряда. Когда он иссякает, человек теряет восприимчивость к прекрасному. Для эстета Хема это было равносильно смерти! Духовная смерть – страшнее физической. Он вовремя понял это и уш
ёл из жизни.

Алик присмирел. Вера с удивлением поглядывала на него. Обычно он развязано держался в компании. Балагурил, острословил, подавлял всезнайством. Он считался талантливым физиком. После сильной дозы облучения в ядерной лаборатории лечился в психушке. Оттого всегда на взнуде. Снедавшая его, но глубоко затаенная горечь прорывалась в цианистой иронии. Все слова переперч
енные, пересолённые. К женщинам относился небрежно. Даже скорее цинично. Но именно этим дразнил  и  притягивал их к себе. Они, как бабочки, тянулись к его смертоносному пламени. Он всеядно поглощал их. Хотя устал, до чёртиков устал от баб. Все одинаковые! Но каждый раз, когда встречал новую, у него, как у заядлого курильщика, начинало сосать под ложечкой, зудеть, баламутить. Он нехотя, как бы против воли, уступал закоренелой привычке. Бесчисленные его связи обычно бывали короткими.

С ним у Веры установились иронично–ласковые отношения. Она понимала, что за всей этой мишурой скрывается умный, большой тоски человек.

– Я скоро еду в Поленово, – сказала Алику Маргарита. – У меня там друзья – Фёдор Поленов с женой. Замечательные люди. Федька – нарекла его эдак совсем по-свойски – директор музея. Но на деле всем заправляет его жена. А места там какие дивные! Неподдельная, исконная Русь. Рядом Таруса. Освящ
ённая духом Цветаевой, Паустовского. Неужели вы не были в тех краях?! Тем лучше – увидите моими глазами. Приглашаю вас вместе с другом! – и небрежно добавила: – Верушу тоже захватим.


                                               Продолжение на следующей странице

 

-1- | 2
© 2005-2015 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских правРейтинг@Mail.ru