Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
-1- | 2 | 3 | 4

Пушкинский след в Лихтенштейнe

Дневник князя Фридриха Лихтенштейна

Из книги "Она друг Пушкина была"[1]  
 

С. Мрочковская-Балашова


Дневник начал рассказывать!

  Портрет кн. Фридриха Лихтенштейна.
Худ. И. Крихубер, 1845 г.  Из княжеского архива в Вадуце. Копия снимка предоставлена автору бар.Э.А.Фальц-Фейном

Копию дневника Лихтенштейна я решила показать профессору славистики Венского университета Гюнтеру Витченсу. Он преподавал историю русской литературы ХIХ века. Но превосходно знал литературу и языки других славянских народов. Впрочем, и остальные преподаватели этого института свободно владели славянскими языками. В факультетской библиотеке, где они работали после лекций и семинаров, то и дело звучала польская, русская, чешская, сербская или словенская речь. Коллектив был интернациональным, в основном эмигранты из соцстран.

Говоря по-русски, профессор Витченс обычно закрывал глаза так он лучше сосредотачивался и медленно, но безукоризненно правильно излагал мысли. Пушкиниана была излюбленной темой наших бесед. Однажды он пригласил меня к себе домой и показал свою домашнюю библиотеку. Значительную часть этого уникального собрания составляли русские книги. А в его пушкинской коллекции было все, что когда-либо издавалась о Поэте. Глаза разбегались при виде такого богатства! Профессор любезно предложил приходить к нему и пользоваться книгами. Жест истинного библиофила! Но не совсем типичный для австрийца. Я объясняла доброту Витченса его происхождением - он был родом из Силезии, пограничной области между Польшей и Чехией. Может, я не права и преувеличиваю широту славянской души. А доброжелательность его была нормой поведения очень интеллигентного человека.

В свободное время профессор любил рыться в архивах. Приноровился к расшифровке старых рукописей. Справлялся даже с монотонной каллиграфией графа Фикельмона. О своих находках помещал публикации в “Венском альманахе славистики”. Копию одной из них “Маленький вклад в славянскую историю литературы из австрийских архивов” подарил мне с трогательной надписью: “В золотые руки Светланы Балашовой от автора”. Мне, действительно, везло в последнее время. Раскопала в архивах несколько документов графа Фикельмона, среди них немецкий перевод стихотворения Пушкина “Клеветникам России”. Австрийский посол приложил его к своему донесению Меттерниху как иллюстрацию к русско-польскому конфликту. Весьма ценное свидетельство того, как высоко ценил Пушкина умница Фикельмон. И как прекрасного поэта, и как выразителя настроений большей части русского общества.

Самой удачной моей находкой было несколько десятков писем Иоганна Штрауса к петербургской возлюбленной Ольге Смирнитской. Более века их разыскивали по всему свету австрийские биографы Штрауса, сочиняли фантастические небылицы об их романе. Я встретилась с живущими в Вене потомками композитора. Пыталась выяснить судьбу портрета Смирнитской работы И.К. Макарова  прощального подарка Ольги Штраусу. Портрет как в воду канул никто из потомков не знал о нем. Напрасно искала я его и в художественных галереях Вены. Родственники Штрауса предполагали, что, вероятно, он был продан женой композитора в двадцатых годах она разбазаривала архив мужа. Многое ушло за границу. Между тем переписка со Смирнитской преспокойненько хранилась в архиве Городской и Земельной библиотеки Вены (Wiener Stadt- und Landesbibliothek, с 2006 г. переименована  в  Wienbibliothek im Rathaus – Венская библиотека в Ратуше). До той поры никем невостребованная  из-за оплошности библиографов: письма Штрауса к Смирнитской были включены не в каталог эпистолярного наследия композитора, а общую алфавитную опись хранилища. Решила посмотреть  "на всякий случай" нет ли в ней фамилии "Smirnitskaja". И к своему удивлению и несказуемой радости сразу же увидела название "Письма Штрауса к Смирнитской". Те самые, которые более 60 лет безрезультатно искали штраусоведы всего мира... [2]

Найденные документы я обычно показывала Витченсу. Вот поэтому он и считал, что мне везет с находками. Сам же профессор обнаружил среди донесений Фикельмона Меттерниху две революционные русские солдатские песни. О них он рассказал в подаренной мне статье “Маленький вклад...”
"Между монотонных каллиграфических официальных сообщений Фикельмона и его несколько пространных собственноручных писем 1836-го года находится одно приковывающее внимание “неорганическое” приложение. Это приложение содержит текст двух революционных русских солдатских песен..."

В пушкинистике сложился образ умного, добропорядочного, дружески настроенного к императору и России австрийского дипломата. Обнаруженный Витченсом документ, как и приложенный к донесению перевод стихотворения Пушкина “Клеветникам России”, позволяют по-иному взглянуть на личность и роль посланника. Просто наивно предполагать, что он прибыл в Россию, чтобы являть царю и обществу свое дружеское расположение. Бесспорно, он не был русофобом. За десять лет в России он сумел понять и полюбить эту страну. И был в числе немногих иностранцев, кого до глубины души возмутила книга маркиза Кюстина. "Будь я молодым русским, разыскал бы его и дал ему единственный ответ, которого он заслуживает, и, надеюсь, что это с ним случится", - написал из Бадена граф Екатерине Тизенгаузен (письмо от 25 июня 1843 г.).[3]

С позиций времени вернее оцениваешь и человека и события. И даже страну, в которой жил раньше. В период же пребывания в России Фикельмон был прежде всего посланцем своей страны. Он добросовестно изучал все, что положено знать дипломату. Был прекрасно осведомлен не только употреблю современный термин о военном потенциале российского государства, но стремился убедить своего всесильного канцлера Меттерниха в политической нестабильности в России, приводил доказательства антиправительственных и антифеодальных настроений различных представителей русского общества от Пушкина, Вяземского, Чаадаева до солдат, распевающих революционные  частушки. Теперь прояснилась и цель его первой чрезвычайной миссии в России (с 23 января по 1 мая 1829 г.). О ней говорилось разное. Итальянская пушкинистка Каухчишвили, например, писала: "В январе 1829 года он (Фикельмон) был послан с чрезвычайным поручением выяснить возможность сближения России и Австрии, сделать попытку проломить брешь в новом тройственном согласии, которое сблизило Россию, с Англией и Францией"[4]. Цель грандиозная и не сиюминутная. Смешно предполагать, что она достижима за трехмесячный срок время первого пребывания посланника в России. Клаудиус Гурт, работавший над расшифровкой дневника, сделал к нему небольшое предисловие. В его распоряжении был канцлерский архив Меттерниха. Как всякий немец, Гурт очень пунктуален и точен в формулировках. Он процитировал предписание Фикельмону: "Поездка в Петербург с “чрезвычайной миссией”, чтобы сопровождать Царя Николая I к русско-турецкому театру военных действий, в случае если Царь решит предпринять подобное путешествие в следующем (1829) году"[5]. Иными словами, Фикельмону была возложена разведывательная задача! Николай не осуществил этого путешествия. Но во время встреч с Фикельмоном они обсуждали политическую ситуацию в Европе. Об одной из них (через 5 дней после приезда Фикельмона) писал в дневнике кн. Фридрих  Лихтенштейн:

11 февраля ( 27 января) 1829 Мы были утром у Императора. Должны были пройти через бесконечную анфиладу залов. Генерал долго оставался с Императором. Мы слышали, как он громко говорил. Мы оставались с князем Гагариным [6] в соседнем помещении. Вдруг дверь распахнулась и мы увидели Императора, который сказал нам: “Мessieurs, ne voulez vous pas entrer” (Месье, не соблаговолите ли войти). Он - Бог, надеюсь, не как Император, но как частное лицо.

Вена следила за событиями в России. 26 февраля 1829 графиня Фикельмон отметила в дневнике:
"Вчера прочитала в газете, что Фикельмон имел аудиенцию у императора Николая."

Умный, солидного возраста (ему в ту пору было 52 года), с широким кругозором генерал произвел на Николая прекрасное впечатление. И уже в марте того же 1829 г. в Вену прибыл посланец из Петербурга с депешей  для  русского посла в Австрии Д.П. Татищева. Царь выражал в ней свою волю иметь графа Фикельмона послом в России. Объективно Фикельмон был прекрасным дипломатом, до мозга костей преданным своему правительству  весьма настороженной к России Австрии. И, конечно же, он содействовал ее колониальной политике. Яблоком раздора между этими двумя странами была Польша и Балканы, Турция и даже Персия. Австро-Венгерская империя ревниво и бдительно следила за успехами русских войск на Кавказе и на турецких фронтах, вмешивалась через свои дипломатические каналы в дела России на Востоке и в Польше. Вспомним описанные в дневнике Долли обеды и приемы в австрийской резиденции для персидской и турецкой делегаций. Граф Фикельмон в дружеской беседе с иноземными гостями выверял официальные сообщения со своими собственными впечатлениями.

Неизвестно, как попали к Фикельмону обнаруженные в его архиве проф. Витченсом частушки. Совершенно очевидно, у посланника была прекрасно налаженная “агентурная связь” через многочисленных друзей и родственников жены и прежде всего через “Гидру”  так за глаза называл князь Лихтенштейн Е.М. Хитрово. Возможно, это прозвище шло от ее фамилии: Хитрово - Hydra. Не исключено, что она заслужила его за определенные черты характера – настырность, умение наилучшим образом улаживать свои дела.

Но вернемся к частушкам. Любопытно предисловие к ним. В оригинале оно было написано по-польски неким ссыльным поляком из Невера  – местечка в Амурской области. Предназначалось другому поляку  аптекарю в Тарнополе. Фикельмон отправил его Меттерниху в немецком переводе, полностью сохранив содержание письма:

"Его Высочеству Г-ну Губ. Президенту передано вместе с приложенным оригиналом, который был им задержан. Переведено с польского.

Невер, 9-го февраля 1836.
Адальберту Дамбровскому фон Файт, аптекарю в Тарнополе.
Я пересылаю в Твои руки песню, которая была сочинена русскими солдатами, пущена в обращение среди военных и крестьян, что живут в поселениях за рекой Буг. Эта песня будет просвещать и ускорит свержение с трона северных идолов и освободит русский народ от железного ярма, в которое впрягли его дикий царь и его самовластное дворянство.
Возвращение нашего дорогого Отечества зависит от наших русских братьев, так как не можем рассчитывать на Францию.
[7]

Далее следует русский текст песни, написанный латинскими буквами. Переписчик недостаточно хорошо знал русский, заменял некоторые слова польскими. В песни шестьдесят строк. Приведу лишь отрывки из нее в русской транскрипции.

Кагдась была волность  и ровность в Рассии,
Крепостных мужиков  и дворян не знали.
Од времня, как цари немецкие настали,
Народ русский крепостными сделали.
Целой свет перейдешь,
Только у нас в Рассии
Наси ярмо на шии.

................................
Братья, полно быть нам дураками
И драться с вольными людьми.
И мы астанми вольными,
ньезавсегда дворян наших крепостными.
Мы одлет многа разныя земли падбижали.
Нашто? Чтобы вольныя народы,
как мы крепостными стали?
А за это иностранцы нас празвали
разбойниками и дикими маскали.
Что ж нам Польска худаго сдиелала?
Чи это? Что против нашему и своему тирани павстали?
Помними! Что паляки на сваих знаминих написали:
“Братья рассияни!
Мы за нашу и вашу вольность павстали!

Язык этой песни трудно назвать русским. Написана она на том малороссийском диалекте, на котором говорило население российских пограничных областей эдакая смесь польско-чешских-словацких-украинских говоров. Австрийский посол отправил в Вену также и немецкий перевод этой песни литературный, элегантный. В нем вложенные в уста дворян похабные слова: “Мы будем бл...ть, пить и гулять” заменены вполне приличным выражением - “Мы призываем властвовать, пить, вести распутную жизнь”. Но осталось главное ради чего немало пота пролил неведомый переводчик этого фольклорного образчика его крамольная суть. У Меттерниха, читавшего этот призыв к свержению тиранов, вполне возможно, щекотало под ложечкой в России пахнет революцией! Значит царю будет не до Босфорских проливов и Балкан! Ошибся Фикельмон, как ни дотошен был в своем усердии. Ввел в заблуждение и своего канцлера. Это Европу лихорадило народными бунтами. Которые в конечном счете вылились в революцию 1848 года. Ее волны не докатились до России. Самому же Меттерниху она чуть было не стоила жизни и сбросила его с канцлерского кресла, в которое он так крепко врос за столько лет управления страной! Ему пришлось бежать в Англию. Николай I послал в Австрию для усмирения повстанцев свои войска. Революция была подавлена, но Меттерних больше не вернулся к власти...

Профессор Витченс полистал принесенную мной рукопись дневника Лихтенштейна. Я с надеждой спросила, можно ли расшифровать эту бесконечную спираль завитушек. Ответ был обнадеживающим: “Трудно, но если целиком посвятить себя этому делу, наверное, можно кое-что понять”. Примерно то же самое отвечали и другие мои австрийские знакомые очень сложная шарада!

Можно понять, если целиком посвятить... - проф. Витченс имел в виду, конечно, себя. Но даже будь у меня такая возможность, я все равно ничего не смогла бы прочесть. Позже, когда переводила на русский язык уже расшифрованный и переписанный на машинке дневник, я пыталась сравнивать отдельные неясные пассажи машинописного текста с рукописью. Но по-прежнему видела в ней лишь густо вьющуюся спираль. И не переставала удивляться таланту человека, сумевшего превратить завитушки в буквы и слова.

А тогда мне пришлось отложить дневник в сторону. Я предложила Фальц-Фейну заинтересовать тогдашнего правителя княжества Лихтенштейн Франца Иозефа II (умер в 1989 г.) судьбой его предка. Что стоило князю поручить своим архивариусам разгадать оставленную двоюродным прадедушкой головоломку? Занимать своего могущественного соседа подобными мелочами барон не счел возможным. И обратился к Клаудиусу Гурту специалисту по старой каллиграфии – в частном порядке сделать для него эту работу.

Поисками дневника князя Лихтенштейна значительно раньше меня занялся американский литературовед русского происхождения Анатолий Иванович Натов. О нем мне рассказал Фальц-Фейн. Еще в 1984 г. Натов попросил Эдуарда Александровича проверить, нет ли в княжеском архиве в Вадуце каких-нибудь материалов о пребывании Фридриха Лихтенштейна в России. Эдуард Александрович тут же откликнулся на его просьбу. Доброта и отзывчивость восхитительны в Эдуарде Александровиче. Но не только это заставило барона немедленно наведаться в замок соседа. Он понимал значение любого нового факта для биографии Пушкина. Сумел убедить в этом и главную хранительницу княжеского архива фрау Оберхаммер. Она сразу же поручила своим сотрудникам заняться поисками писем, документов о пребывании Фридриха в Петербурге. Писем не нашлось,  но был обнаружен дневник князя. Позже была найдена еще одна тетрадка мемуаров “Мое пребывание в России”.[8] Они были написаны князем на склоне лет, в 1878 году, на основе петербургских дневниковых записей.

Расшифровать полностью текст первой тетрадки оказалось не под силу даже опытным архивариусам князя. Прежде всего они пытались прочитать те пассажи, где упоминалось имя Пушкина. Особенно затрудняли искаженные русские имена. Наконец, доктор Эвелин Оберхаммер выслала Натову около десятка дешифрированных страничек дневника. Через некоторое время он получил от Эдуарда Александровича копию всей рукописи. Пытался сам разобраться в остальном тексте. Дела шли туго. На основе первых впечатлений в 1986 г. Анатолий Иванович сделал публикацию “Неизвестный Пушкин” в Нью-йоркском “New Reviev”. В ней рассказал об авторе дневника, о его встречах с Пушкиным: "Фамилия Пушкина встречается в дневнике Ф. Лихтенштейна на 28 страницах. Однако после 28-30-й страниц упоминается уже не поэт, а другие Пушкины, гр. Мария Александровна Мусина-Пушкина (18011853) жена генерал-майора, гофмейстера гр. Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина и гр. Эмилия Карловна Мусина-Пушкина (18101846) жена гр. Владимира Алексеевича Мусина-Пушкина, капитана лейб-гвардии Измайловского полка," – писал Натов в своей статье. Представляете, какой сенсацией могло обернуться это сообщение! Новые сведения о Пушкине на 28 страницах! Но не обольщайтесь – к сожалению, Анатолий Иванович ошибся. Дальнейшие исследования подтвердили ни одна запись с упоминанием фамилии Пушкин не относилась к Поэту.

Полученная от Фальц-Фейна копия публикации Натова заставила меня тут же написать Анатолию Ивановичу письмо. Между нами завязалась переписка. Он обрадовался неожиданному сотруднику общими усилиями, возможно, удастся сдвинуть воз с места:
"Хочу Вам предложить некоторую форму сотрудничества в работе над дневником Лихтенштейна, если она Вам подойдет. Нужно прочитать рукопись и переписать ее на машинке. Если проф. Витченс не найдет Вам нужного человека, который смог бы дешифрировать оригинал, то я смогу назвать того, кто из венцев сумел бы это сделать. Имена могут не расшифровывать – это сделаю я. Для облегчения работы могу прислать некоторые разобранные страницы. В качестве примера расшифровки и комментария к тексту прилагаю к письму одну страницу. (...) Мы бы сделали так: немецкий текст общий, а русский перевод делали бы независимо: Вы – для советской печати, я – для США."

На помощь нам обоим пришла наша “палочка-выручалочка” - Фальц-Фейн. Как я уже говорила, он отдал рукопись князя для расшифровки К. Гурту.

В июле 1988 г. Э.А. Фальц-Фейн приехал в Болгарию на детскую ассамблею “Знамя мира”. Он уже несколько раз бывал в Софии по спортивным делам в качестве вице-президента Олимпийского комитета Лихтенштейна. Приглашение его на ассамблею не было совсем бескорыстным. Болгария в то время добивалась права стать хозяйкой следующих Зимних Олимпийских игр. У Фальц-Фейна были хорошие связи в Международном Олимпийском комитете, и болгары рассчитывали на них. Обхаживали его в этот раз особенно старательно. Эдуард Александрович посмеивался: Все это ни к чему! Я и так помогу!
У него была слабость к Болгарии. Ведь его дедушка Н.А. Епанчин (17.01.1857 – 12.02.1841, Ницца)  участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878.

Дедушка  Э.А. Фальц-Фейна  генерал  Н.А. Епанчин. Снимок  с портрета в домашней галерее барона в Вадуце.

О походах на Балканы генерал Николай  Алексеевич Епанчин написал несколько книг, в том числе “Воспоминания о Крестовом походе 1877– 1878 г.г.” Тем же событиям было посвящены главы его  Воспоминаний“,  изданных Фальц-Фейном в Москве отдельной  книгой "На службе трех императоров” в 1996 г. Копию этих глав вместе с другими книгами Епанчина Фальц-Фейн преподнес в дар фонду “13 веков Болгарии”. Барон долго хранил оставшиеся от Русско-турецкой войны дедушкины реликвии. Среди них были подобранная на поле сражения сабля, его боевые отличия. И вылитый в бронзе образ обожаемого им полководца  генерала Скобелева. Николай Алексеевич сумел их сберечь даже в годы эмигрантских странствий по Европе. Ему, как и всем русским эмигрантам, жилось нелегко. Болгарский царь Фердинанд отпустил генерал-майору Епанчину небольшую пожизненную пенсию. Фальц-Фейн так прокомментировал этот акт доброй воли царя: "Не только знак уважения к заслугам генерала Епанчина во время Освободительной войны, а дань признательности к одному из нескольких тысяч русских воинов, сражавшихся за Божие дело священное право каждого народа быть свободным. Смысл сего деяния прекрасно выражен в словах, высеченных на обелиске “Русского памятника” в Софии: НЕ НАМ, НЕ НАМ, А ИМЕНИ ТВОЕМУ".

Русский памятник в Софии – первый болгарский памятник Русско-турецкой войны 1877-1878 годов. Западная сторона.  Воздвигнут  29 июня 1882        


 Плита с надписью на западной стороне Русского памятника


В конце концов Фальц-Фейн расстался с дедушкиными вещами и преподнес их в дар “признательной Болгарии”. О том, как сегодня проявляется эта признательность, не хочется распространяться... Скульптуру Скобелева поместили в экспозицию Плевенского художественного музея вместе с саблей, орденами и медалями Епанчина. Статуэтка работы знаменитого скульптора Евгения Александровича Лансере была, по словам Фальц-Фейна,  одной из моделей к его проекту памятника знаменитому "Белому генералу", выполненная в год  смерти Скобелева  в 1882 г. Это подтвердил и его  правнук  Евгений Евгеньевич Лансере (IV): 
"Мой прадед Евгений Александрович Лансере был знаком со Скобелевым. Не скажу, что они дружили, но встречались и не раз. И в 1882 г. появился проект памятника. Но прадед пережил своего современника ненамного (Лансере умер в 1886 г. – С.Б.), поэтому его генерал так и остался на бумаге, что очень жаль. Евгений Александрович был скульптором-анималистом, и лучше его с конными композициями мало кто справлялся." ["От Лансере до Лансере": http://gazeta.aif.ru/_/online/moskva/711/44_01] 

Копия одной из моделей для проекта памятнику генерала М.Д.Скобелева работы Е.А. Лансере, 1882 г., СПб.
Отливка фабрики художественной бронзы Ф.Ю.Шопена 1882–1886 г.


Памятник славному генералу М.Д. Скобелеву по проекту  отставного подполковника П. А. Самонова  возведен позже – его торжественное открытие состоялась 24 июня 1912 г. Был установлен на Тверской площади (переименованной после открытия  монумента в Скобелевскую пл.), находился на  месте нынешнего памятника Юрию Долгорукову.  Он просуществовал  до 1 мая 1918, когда,  после революции, был снесён во исполнение декрета большевиков «О снятии памятников царям и их слугам».[9] 


Памятник генералу М.Д.Скобелеву на бывшей Тверской (в советское время Советской)  площади в Москве, установлен 24.06.1912 г., снесен 1.05.1918 г.

Как-то раз я спросила Эдуарда Александровича: – Почему вы не сохранили статуэтку для России? – Кто же мог предвидеть, что на моей Родине наступят такие неожиданные перемены. А в Болгарии чтили память генерала Михаила Скобелева. Один из софийских бульваров называется его именем...

Барельеф генерала Скобелева на бульваре его имени в Софии


Фальц-Фейн обладает удивительным свойством создавать вокруг себя переполох, где бы он ни появлялся. Советская миссия в Болгарии организовала встречу с бароном. Более двух часов развлекал он советскую колонию байками о своей полной приключений жизни. Советский посол дал в его честь обед. Осаждали журналисты. Болгарское телевидение выделило полчаса для моего интервью с бароном. Долго думали, под каким соусом преподнести эту передачу. И наконец втиснули ее в постоянную рубрику: “Ветераны рассказывают”.

Кадр из  интервью С. Балашовой с Э.А. Фальц-Фейном в "живом эфире" Болгарского телевидения,  июль 1988 г.


Но это еще не все. Эдуард Александрович решил возложить венок к памятнику “Царя-Освободителя” – Александра II.
– Я это делаю каждый раз, когда приезжаю в Софию. Заказываю трехцветную, как прежнее российское знамя, ленту с надписью: “Русским героям, павшим в войне 1877–1878 г.г.” Подхожу к пьедесталу и замираю по стойке “смирно” на том самом месте, на котором стоял мой дедушка во время церемонии открытия памятника в 1907 году. Этот момент запечатлен на фотографии. Я ее свято храню!

В этот перестроечный 1988 год возложение венка проходило торжественно, в присутствии военного атташе и других сотрудников Советского посольства. Эдуард Александрович всунул мне в руки фотоаппарат и скомандовал: - Снимай!

 

Венок, возложенный Э.А.Фальц-Фейном перед Памятником Царю Освободителю в Софии.  Справа от него Сергей Михалков. Фото автора.


Минута молчания на том самом месте, где некогда стоял дедушка барона генерал Н.А. Епанчин во время церемонии открытия памятника в 1907 г.


В начале декабря от Эдуарда Александровича пришла бандероль с несколькими переписанными на машинке страницами из дневника. В нее было вложено коротенькое письмо – привожу его с сохранением правописания барона:
"Это все, что удалось пока дешифрировать в рукописи князя Лихтенштейна. С праздником Христова и с Новым Годом! Спасибо за дружбу! Эдуард."

Записи князя Фридриха разочаровали. В отличие от Долли Фикельмон, он только фиксировал, почти без комментариев, встречи с петербургскими знакомыми. И среди них – увы! – не было Пушкина. Теперь можно было категорично утверждать: этой фамилией он называл М.А. Мусину-Пушкину и ее супруга. Я потеряла интерес к дневнику. Натов еще раньше меня понял бессмысленность своих усилий. Жалко было труда всех тех людей, которые пытались нам помочь прочитать этот документ.

Но вот в марте 1989 года – новая объемистая бандероль от Фальц-Фейна. В нее был вложен расшифрованный наконец полностью текст дневника князя Лихтенштейна. Первая в нем запись была сделана  в Вене  17 января[10]:
"В 8 часов утра умерла княгиня Меттерних. Мы подумали, это отсрочит наш отъезд. В 12 часов я пошел в Государственное канцлерство и ждал там до 2-х Фикельмона. Он сообщил нам: отбываем сегодня вечером в восемь. Я сумел навестить Карла, Луи и Венцеля. Во время обеда пришел Франц [11] с сообщением о смерти Клари. Ужасное чувство, когда , все – одно за другим – сваливается на тебя, чтобы окончательно отравить тот день, в который надолго покидаешь своих и знаешь, как будет печально без них."

У
помянутые два факта – смерть княгини Меттерних и князя Клари – помогли Клаудиусу Гурту установить дату начала записей (князь не обозначил в дневнике год!) – не январь 1830 г., как предполагалось раньше, а январь 1829. Фридрих Лихтенштейн, обер-лейтенант егерского полка барон Салис  выехали в Петербург  с Шарлем Фикельмоном. Вместе с ними отправился и курьер. Опережая их, он спешил с донесением русскому царю о прибытии чрезвычайной делегации. Вечером 7 февраля (23 января) путешественники въехали в Царское Село. Временная миссия генерала в России продолжалась до 12 мая 1829 г. Князь Лихтенштейн упросил Фикельмона оставить его на некоторое время при австрийской миссии в Петербурге. И Граф нашел это вполне естественным.


                                         


Дополнение к рассказу о памятнике генералу М.Д. Скобелеву.
Сентябрь 2013

Памятник  прославленному генералу Михаилу Скобелеву был разрушен, как уже упомянуто, в праздничный  день Первомая 1918 г.  Бронзовые фигуры  монумента, в том числе и самого полководца (сохранилась лишь его голова, отправленная в хранилище Третьяковки), барельефы, обрамлявшие постамент,  были  переплавлены на металл. 
В новой России не раз  поднимался вопрос о воссоздании памятника  Скобелеву.  В 2005 г. в Московской городской Думе состоялось очередное заседание городской комиссии  на эту тему.  Воз, казалось бы, сдвинулся –  обсуждалось даже место возведения памятника. Пришли к согласию –  он  будет установлен в центре Москвы, в Ильинском сквере между Лубянским проездом и Старой площадью. Но монумент  не только не возведен, но даже до сих пор  не утвержден его проект.

А между тем 7 сентября 2013 г. в  болгарском городе роз Казанлыке (центре знаменитой Розовой долины), на улице генерала Скобелева  был открыт памятник герою Русско-турецкой войны  1877–1878 гг. генералу Михаилу Дмитриевичу Скобелеву. Это событие  посвящено  170-летию со дня рождения полководца (род. 29.09.1843),   130-летию  окончания Русско-турецкой войны и достойно ознаменовало 10-летие деятельности болгарского Национального движения "Русофилы" – инициатора сооружения памятника.  Поразительны сроки его создания – 30 мая 2013 г. Общинский совет Казанлыка одобрил предложение "Русофилов" о сооружении  памятника  и принял решение установить его в честь вышеназванных событий  в сентябре этого же года.   Памятник был сооружен  на средства Национального движения «Русофилы».  Проект памятника принадлежит архитектору Венциславу Йочколовскому, а бронзовая фигура полководца  на гранитном постаменте отлита с гипсовой скульптуры талантливого болгарского ваятеля Ангела Спасова (Плевен,1884 –1974, Плевен), изготовленной еще в 1946 г. По словам автора проекта Йочколовского, это единственная в мире скульптура «Белого генерала» во весь рост. Оригинал хранится в панораме «Плевенская эпопея 1877 года».

Памятник М.Д. Скобелеву, установленный       7.09.2013 в городе Казанлыке


Момент освящения памятника генералу М.Д. Скобелеву в  Казанлыке.


                                           
Продолжение на следующей странице


Примечания и комментарии


[1] Отрывок из книги С. Мрочковской-Балашовой «Она друг Пушкина была». Из-во «Христо Ботев». София, 1998. Нынешняя публикация дополнена новыми иллюстрациями и уточненными сведениями о персонажах Дневника кн. Фридриха Лихтенштейна.

[2] На основе этих писем  в 2002 г. в московском из-ве "Радуга" я издала книгу о петербургском романе Иоганна Штрауса и Ольги Смирнитской, озаглавленную мною "Исповедь с того света", но это  название самовольно, без согласования со мной,  было изменено редактором на более  "заинтриговывающее" – "Мой ангел, мой чертенок". Сами же письма Штрауса, которые предполагалось опубликовать на русском языке как приложение к книге, были, к моему огромному сожалению,  исключены из нее.

[3] Comte F.de Sonis. Lettres  du Comte  et  dels Comtesse de Ficqueimont  à la Comtesse Tiesenausen. Paris, 1911. (Граф Ф. де Сони. Письма графа и графини де Фикельмон к графине Тизенгаузен.Париж,  1913). С. 50–51.

[4] Nina Kauchtschischwili. ll diapio di Darja Fedorovna Ficquelmont. (Нина Каухчишвили. Дневник Дарьи Федоровны Фикельмон). Milano, 1968, s. 34.

[5] Цитата из предисловия Клаудиуса Гурта  к расшифрованной им рукописи Дневника кн. Фридриха Лихтенштейна (машинописный  вариант),  вместе с рукописью хранится в княжеском архиве резиденции князей Лихтенштейнов в Вадуце. (С экземпляра, подаренного  в марте 1989 г.бароном Э.А. Фальц-Фейном автору книги, сделавшему перевод рукописи с немецкого на русский).

[6]  Князь Сергей Иванович Гагарин (17.01.1777– 04.12.1862, Москва, Новод.мон.) – обер-гофмейстер, член Гос. Совета, дейст. тайн. советник. Источник: Московский некрополь, стр.251.

[7]
Цитата из немецкого текста  Ш. Фикельмона, приложенного к его депеше (Донесения австрийского посла из России хранятся в Österreichisches Staatsarchiv в Вене), перевод на русский автора.

[8] 
Эти воспоминания были частью мемуаров Фридриха Лихтенштейна "Мое пребывание в России", которые он начал писать на склоне лет. Рассказ о жизни в Петербурге в этой  рукописи  расположен между 149 – 184 стр. К ним также приложен переписанный набело Петербургский дневник. Эти два позже найденных документа помогли Клаудиусу Гурту в дешифровке и более правильной транскрипции русских фамилий.

[9] На месте памятника в 1918 году был воздвигнут монумент Советской конституции,  в 1919 году дополненный статуей Свободы и просуществовавший до 1941 года, а в 1954 г. там же был установлен памятник  Юрию Долгорукому.

[10] Даты в дневнике проставлены по Григорианскому календарю, принятому в Европе. Следовательно, необходимо отнимать 12 дней, чтобы определить дату по принятому тогда в России Юлианскому календарю.

[11 Братья Фридриха: Луи Алоис II Иозефбудущий правитель княжества Лихтенштейн; Франц Пауль Иоахим,  после восшествия на престол Франц Иосиф II (1906 –1989)  – его правнукс 1938 г. стал управлять княжеством, т.к. сыновья Алоиса II не оставили потомства; Карл Иоганн Непомук; Эдуард Франц Людвиг. Август Игнац Венцель –  зять Фридриха, муж его сестры Софии-Марии .



-1- | 2 | 3 | 4

© 2005-2012 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.