Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | -3-
 

Отрывки из Дневника Долли - 1836-1837

С. Мрочковская-Балашова



Сентябрь 1837

Я возвратилась в город 11 сентября, проведя «инвалидное» лето на Островах! Элизалекс приняла первое причастие 5 июня, и в тот же день мы переехали на Строгановскую дачу. В тот самый день я и заболела; возвратился ревматизм головы в форме мучительного тика. Весь июнь я провела у себя в комнате, едва могла говорить, почти ничего не ела, виделась только с Тизенгаузенами, Maman, малышкой и Паскали.* В течение июля и августа провела двойной курс в лечебнице искусственных минеральных вод — принимала ванны и пила воду. И  смогла возобновить встречи с маленьким кружком приятелей по вечерам у меня и посещать театр. Фикельмон уехал в Вознесенск1 3 августа, и разлука эта была тяжелой для меня. Я осталась со своей верной сиделкой Maman. После отъезда Катрин, сопровождавшей Императрицу2,   мы остались совсем одни. Наша жизнь текла тихо и спокойно, и все еще остается таковой. Много прогулок пешком, вечером спектакль или немного гостей; часто графиня Нессельроде и Элен Хрептович;  де Барант3, Монтессюи4, к которому мы сумели привязаться и который на днях уехал, к нашему большому сожалению. Трое из близких друзей покинули нас: Ленский, получивший хорошее место в Варшаве5, Медженис, который возвратился в Лондон, и Монтессюи, назначенный в Лиссабон.

Развод караула перед Зимним дворцом
Развод караула перед Зимним дворцом. Худ. А. Ладюрнер, 1837 г. Картина написана, вероятно, перед сменой состава австрийского посольства.

Наше посольство тоже сменило физиономию, или, точнее, сейчас в нем осталась только физиономия Кайзерфельда; Миарт отправился путешествовать, а Келлер теперь в Берлине6.


Деталь картины Ладюрнера: слева – Е.М. Хитрово, Долли Фикельмон, ее муж гр. Шарль Фикельмон; справа –сотрудники австрийского посольства и, по всей вероятности Е. Ф. Тизенгаузен.

Мы  сожалеем об обоих, но особенно о Миарте — добром и отличном юноше, беззлобном и скромном. Де Барант — очарователен в узком кружке, всегда в ровном настроении, кроткий, мудрый в своих суждениях, сердечный и, прежде всего, почтенный человек. Его разговоры увлекательны, содержательны, у него красивые и добрые дети, его жена — любезная особа7, хотя ей далеко до супруга, но он очень любит ее.

Фикельмон возвратился из своей продолжительной поездки 8-го октября, и с того счастливого момента моя душа спокойна, но тело нездорово. Тик возобновился с еще большей силой. Несмотря на это, я смогла отпраздновать именины Фикельмона — день Св. Шарля. Элизалекс со своими подружками Бабо Сонцо, Мари Крюднер и Жени Сенявиной ** сыграла в небольшой пьесе мадам Кампе «Попугай»8. Маленькая комедия имела большой успех. Девочки были прехорошенькими, умненькими, в прелестных костюмах, а их маленький балет в конце представлял верх грациозности. Зрителями были только члены нашего семейства, родители детей, а также — Скарятины, де Барант — в качестве друга нашей семьи  и супруги Гогенлоэ, которые пожелали присутствовать. В тот же вечер мои невралгические боли возобновились с такой силой, что, возвратившись к себе в комнату, я слегла и не выходила из нее целых пять недель. Ужасные страдания сделали меня нервной и грустной, между тем как у меня есть всё, чтобы быть счастливой, Слава Богу!9.

21 декабря10. Мне значительно лучше, так что  уже могу встречаться у себя с несколькими приятелями, ненадолго выходить по утрам и посещать театр, где нас радует божественная Тальони11. Этот эпитет вполне уместен, она действительно божественная, какой должна всегда быть совершенная красота, или, вернее, всякий образ совершенства, в каком бы жанре он не проявлялся. Ее танец не похож ни на что, он — воплощенная грация, нечто эфирное, бесплотное, и, наверное, нужно бы употребить иное слово вместо «танца», чтобы дать верное представление о нем. 12-­го этого месяца Двор возвратился из путешествия. Император после пребывания в Тифлисе, в Мингрелии и Имеретии12 стал еще красивее, великолепнее прежнего. Императрица немного отдохнула в Крыму, но возвратилась с кашлем, и состояние ее здоровья вызывает беспокойство. Император навестил меня 16­-го. Я нашла в нем, как обычно в таких случаях, восхитительную естественность, доброту  и простоту  манер. Он таков всегда, когда встречаешься с ним в обстановке, не требующей этикета и церемониала. Огромное очарование таят в себе удивительные контрасты этого великого характера! Сей благородной натуре в красивой оболочке, при всем ее величии, присуща некая простота, что импонирует и что приятно наблюдать! В тот день он был очень спокойным и не подозревал о катастрофе, которая назавтра объяла ужасом и привела в оцепенение весь город.

В пятницу, 17 декабря,  Двор был в Большом театре, где танцевала Тальони, когда пламя охватило Зимний дворец. Вначале никто не выражал опасения, что это может привести к серьезным последствиям, оттого ли, что огонь долго тлел, либо вследствие проявленной небрежности ―  полагались на очень надежные, как считалось, меры безопасности; но достаточно было всего двух часов, чтобы опасность стала реальной. Императорская семья была вынуждена оставить Дворец. Императрица, вместе с моей, дежурившей в тот день, сестрой уехав со спектакля,  сама стала упаковывать свои самые дорогие вещи и документы. Она оставалась, насколько было возможно, в своих покоях, которые так любила! И покинула их с большой мукой! Пока огонь, который  не могли, как ни пытались, остановить, перекидывался из залы в залу и распространялся через крышу,  сумели вынести всю императорскую мебель. Двенадцати часов оказалось достаточно, чтобы уничтожить  этот великолепный, роскошный Зимний дворец! Эрмитаж был спасен благодаря хладнокровию Императора, приказавшего заложить кирпичами проёмы всех сообщающихся с ним помещений. Невозможно описать впечатление от зрелища этого ужасного пожара! Столько бесценных памятных предметов, столько прекрасных вещей поглотил огонь, и никакие соединенные воедино человеческие силы не смогли противостоять ему! Народ, для которого царская обитель — святыня, взирал на пожар с глубокой скорбью и в гробовом молчании. Но у иностранцев его зрелище вызывало большое любопытство и странный интерес13. На следующий день Купеческая управа обратилась к Императору с просьбой принять от нее известную сумму на восстановление Дворца. Браницкий14 предложил для той же цели один миллион. Эти дарения не были приняты, но сам жест, по крайней мере, доставил Императору радость15. Вчера видела Императрицу. Она больна, слаба, и состояние ее внушает тревогу. Но с жизнью этого ангела связано счастье стольких людей, что, наверное, тысячи голосов взметнутся к Небесам с мольбой сохранить ее!

Примечания и комментарии


* Паскали – гувернантка Элизалекс.

** Бабо Сонцо — прозвище Варвары (Бабет) Сонцевой (Солнцевой),  вероятно, двоюродной племянницы камергера М.М. Солнцева; Мария Крюднер — возможно, дочь дипломата, посланника в Вашингтоне бар. П.А. Крюднера (1784 – 1858), именно в это время возвратившегося из Америки; Евгения Сенявина – дочь И.В. и А.В. Сенявиных.

1 31 июля 1837 император Николай выехал из Петербурга в поездку по южной России, по маршруту: Псков, Динабург, Ковно, Вильно, Бобруйск, Киев, Вознесенск (на р. Буг); цель поездки ― осмотр Херсонских военных поселений, но главное — большие показательные маневры для приглашенного туда множества иностр. гостей — представителей Австрии, Пруссии, Англии, Дании, многих германских княжеств. Приехал даже  турецкий Мушир-паша с 6-ю офицерами. Позднее к императору присоединились императрица, цесаревич, вел. княжны Ольга и Александра, а также три младших вел. князя — Константин, Николай и Михаил. Граф И.О. Витт (1781—1840), начальник Херсонского воен. поселения, закатил для императорской семьи и чужеземных гостей «пир на весь мир», к которому он готовился в течение года: переделывал офицерские квартиры в дворцовые палаты, из Парижа выписал драпировщика, из Одессы ресторатора Дюссо, мебель заказал лучшему одесскому краснодеревщику Коклену, закупил в Петербурге новую амуницию для солдат, приготовил для гостей 200 экипажей и 400 верховых лошадей. Императрица разъезжала в коляске под красным балдахином, увенчанной короной и запряженной парой волов с позолоченными рогами. Большой военный парад (в нем участвовали три кавалерийских корпуса, сводный корпус из двух пехотных дивизий, 40 эскадронов из 8 соседних губерний, а также резервные эскадроны всей кавалерии) потряс воображение иностр. принцев, генералов и прочих военных чинов. Во все страны полетели депеши с описанием этого грандиозного события, вызвавшие особое беспокойство парижского и лондонского кабинетов. Даже дружественные Австрия и Пруссия, как пишет в своих записках Бенкендорф, «остались не совсем довольны показом с нашей стороны таких сил и, в завистливости своей, всячески старались уверить и себя и других, что тут гораздо менее войска, чем утверждают, и что при этом оно дурно обучено» (Николай первый и его время, т. 1, с. 140). Фикельмон был единственным из дипломатов, удостоенным чести быть приглашенным на эти маневры.

2 Императрица 31 июля 1837 выехала в Москву, где ее ожидал возвратившийся из поездки по Сибири цесаревич. После окончания маневров в Вознесенске император, императрица, наследник, их старшая дочь Мария вместе с большой свитой иностранных гостей отправились в путешествие по Крыму. В Севастополе Николай I вместе с наследником произвел смотр черноморскому флоту и «нашел его в превосходнейшем положении касательно порядка, опрятности и выправки людей, но материальная часть еще отстала от балтийского; есть старые суда, но экипажи бесподобны», — писал в своих записках Бенкендорф (Николай первый и его время, т. 2, с. 143).

3 Амабль Гильом Проспер Брюжьер де Барант, бар. (10.06.1782—21.11.1866) — фр. посол в Петербурге (1835—1841), дипломат, историк, публицист и полит. деятель, с 23.12.1836 почетный член Российской Академии наук; дружил с А.И. Тургеневым, общался с Пушкиным у Фикельмонов и в свете,  предлагал ему сделать совместный перевод на фр. язык «Капитанской дочки». Присутствовал при выносе тела покойного поэта и отпевании в церкви. В.А. Жуковский в письме к С.Л. Пушкину от 15.2.1837 заметил: «Пушкин по своему гению был собственностью не одной России, но и целой Европы; потому-то и посол французский (сам знаменитый писатель) приходил к дверям его с печалью собственной; и о нашем Пушкине пожалел как будто о своем» (М.В. Шевляков, с. 44–45). Об искренней скорби Баранта  говорил А.И. Тургенев: посол «французский с растроганным выражением, искренним, так что кто-то прежде, слышав, что из знати немногие о П. жалели, сказал: Барант и Геррера sont les seuls Russes dans tout cela!» (<единственные русские во всем этом деле> – фр.;  А. Глассе. Дуэль и смерть Пушкина, с. 16—17).

4 Монтессюи,  гр. ― сотрудник фр. посольства. В выше приведенной записи Фикельмон дважды упоминает о нем и оба раза пишет его имя Muntessuy (Мунтессюи), однако  Щеголев  называет его Монтессюи (Montessuy). Подобное написание этого имени встречается в родословной вюртембергского королевского  рода: Rodolphe Auguste Gustave Cte de Montessuy (Родольф Огюст Густав гр. Монтессюи, или Монтесьи), женившийся 24.8.1843   в Париже на гр. Полин Мадлен Ксименез  фон Хелфенштейн (1825―1905), внебрачной дочери   Поля Генриха Карла Фридриха Августа герц. Вюртембергского (1785―1852) от  некой Мадлен Крё ― младшего сына короля Вюртемберга Фридриха I Вильгельма Карла (1754―1816) и отца  вел. кн. Елены Павловны,  урожд. принц. Фридерик  Шарлотт Марии. Поэтому оставляем воспринятое написание его фамилии― Montessuy. Возможно, этот гр. Родольф и был тем самым Монтессюи, о котором шла речь в   дневнике Фикельмон. Точное время  его прибытия в Петербург не удалось установить, а отбыл он, как следует из записи Долли, в начале сентября 1837. Его имя раньше не упоминалось в дневнике Фикельмон, т.к. она почти не вела записи в 1836—1837. Щеголев  приводит отрывок из парижского письма д’Аршиака от 17 марта 1837 (5 марта  по ст. ст.) к находящемуся в Петербурге гр. Монтессюи,  полученного  им 18 марта ст. ст. (см. Щеголев, с. 294). В нем виконт сообщает о большой шумихе, поднятой в Париже газетами вокруг истории Дантеса, и удовлетворенно замечает: «…моего имени нигде упомянуто не было. Русское посольство отнеслось к делу как должно; некоторые русские отнеслись иначе; г. Смирнов, между прочим, был нелеп». Суть «нелепого» поведения Смирнова (с марта 1835 по сентябрь 1837  сотрудника рус. посольства в Берлине и, согласно свидетельствам, в феврале-марте 1837 приезжавшего в Париж) становится ясной из парижского письма (от 18.2.1837) Андрея Карамзина к родным: П.И. Медем (в тот период первый секретарь рус. посольства в Париже) «чуть не выцарапал глаза Смирнову за то, что он назвал Пушкина «человеком наиболее замечательным в России» (Карамзины, с. 401). Кстати, замечание д’Аршиака (родственника и друга Дантеса) о «нелепости» Смирнова как нельзя лучше характеризует его истинное отношение к Пушкину, что бы там ни говорили некоторые исследователи об уважении к поэту этой «необыкновенно симпатичной личности». Нельзя забывать, что, прежде всего, он оставался дипломатом, к тому же, ум, воспитание, образование, благородное происхождение помогали ему держаться в рамках учтивости и порядочности, но при всем том он, отнюдь, не сумел оценить ни личности, ни таланта Пушкина. И, как следует из его письма, больше всего опасался, чтобы его благородное имя не трепали в прессе, что могло бы подпортить его авторитет и карьеру. Как видим, великодушие не было свойственно этой «порядочной» личности. Но вернемся к письму д’Аршиака к гр. Монтессюи. В нем он выражает свое недоумение по поводу «вызванного здесь» слишком большого интереса к дуэли Дантеса, деликатно намекая, что, быть может, этому способствовали донесения из Петербурга фр. дипломатов. А между тем, этот интерес был пробужден некрологом о смерти Пушкина, написанным бар. Франсуа Адольфом Лёве-Веймаром (1801—1854) и помещенным в парижском «Journal des Débats» 3 марта 1837. Пребывая в июне—июле 1836 в Петербурге, Левё-Веймар встречался с Пушкиным, бывал и у Фикельмонов. Можно полагать, что архиве Мин-ва иностр. дел Франции сохранились депеши Монтессюи, этого очень близкого и «любимого» в кружке Фикельмон человека, которые (равно  с его частными письмами, если таковые отыщутся) могли бы пролить дополнительный свет на преддуэльные и последуэльные события.

5 Адам Ленский в 1837 получил назначение на пост директора Деп-та гос. имуществ и лесов в Правительственной Комиссии финансов Царства Польского.

6 Миарт (Miarte) и Келлер (Keller) — сотрудники австр. посольства, пребывавшие в 1837 году в Петербурге, ещё два новых, неизвестных в пушкинистике имени.

7 Мария Жозефина де Барант, урожд. д’Удето, бар. (1794—1877) ― с 28.11.1811 супруга фр. посла де Баранта; один из 7-х детей супругов  — сын Эрнест де Барант (22.04.1818—18.09.1859) — атташе фр. посольства, известный своей дуэлью (18.2.1840) с М.Ю. Лермонтовым, причиной которой, как считают, стали разногласия между ними по вопросу национальной чести русских (другие же утверждают, что они дрались из-за женщины). За два месяца до этой дуэли  Барант-старший попросил А.И. Тургенева разъяснить ему строфы из стихотворения Лермонтова «На смерть поэта», касающиеся убийцы Пушкина. Баранту показалось, что они задевают достоинство фр. нации, но после объяснения Тургенева успокоился, и инцидент был исчерпан. Лермонтов во время дуэли умышленно стрелял в сторону. Узнав об этом, Эрнест Барант потребовал повторения поединка, но ему тут же было предложено покинуть Петербург. Эта дуэль испортила карьеру молодому Баранту и нанесла ущерб престижу его отца. Белинский назвал Эрнеста Баранта «салонным Хлестаковым».

8 Madam Campan – литературное имя фр. писательницы Жанны Луизы Генриетты де Кампан, урожд. де Жене (Genest) [6.10.1752—16.5.1822, Мант], о которой в сносках к публикациям о статье Пушкина «Юрий Милославский, или русские в 1812» (Пушкин. Полное собр. соч. в 10 томах, т. VII, с. 72—73), сообщается: «Madame Campan – Жанна-Луиза де Кампан (1752—1822), директриса пансиона для сирот кавалеров Почетного Легиона». Самое удивительное даже не эта скудность и недобросовестность информации об известной и довольно популярной в свое время фр. писательнице, а то, что от исследователей ускользнула весьма любопытная тема «Пушкин и Madam Campan». Говоря о том, что под жанром романа ныне разумеют «историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании», он иронизирует над беспомощными попытками современных сочинителей воссоздать ту или иную эпоху. «Под беретом, осененным перьями, узнаете вы голову, причесанную вашим парикмахером, сквозь кружевную фрезу à la Henri IV проглядывает накрахмаленный галстух нынешнего dandy. Готические героини воспитаны у madame Campan, а государственные люди XVI столетия читают Times и Journal des Débats».
Между тем, упоминание о Madame Campan – казалось бы, вскользь, мимоходом – свидетельствует о хорошем знакомстве Пушкина с ее сочинениями и, несомненно, с самым главным, нашумевшим, – «Mémoires sur la vie privée de la reine Marie-Antoinette» («Воспоминания об интимной жизни королевы Марии Антуанетты», опубл. в 1823 в Париже). Причем, он читал их на языке оригинала – на русский язык ee сочинения не переводились. Еще при жизни мадам Кампан были изданы в Париже (1811) «Lettres de deux jeunes amies» [«Письма (или точнее переписка) двух юных подруг»]. Через два года после ее смерти вышел в свет «Journal anecdotique» [«Анекдотичный журнал (дневник)», Париж, 1824].
Пушкина следил за новинками литературы, в том числе и западной и, бесспорно, сочинения Кампан не были обойдены его вниманием.

9 Эта фраза выдает глубокую душевную неудовлетворенность Долли. Бесспорно, она была искренне привязана к мужу, уважала его, высоко ценила его ум и душевные качества. Но в ее чувстве к нему скорее преобладала дочерняя любовь, ведь она выросла без отца, а Фикельмон по возрасту (на 27 лет старше своей жены — ей было 16, ему 43, когда они поженились), по опытности, мудрости и нежному ласковому отношению к молодой супруге вполне подходил на эту роль. Долли так и обращалась в письмах к нему — «дорогой, любимый папочка». Как бы ни убеждала сама себя Фикельмон, что она бесконечно счастлива, это был брак по рассудку. Очень верно подметил Л. Гроссман: «Ум и чувство графа Фикельмона сумели сделать брак, насколько возможно, прочным и даже счастливым» (Гроссман. Устная новелла Пушкина, с. 81). Однако, бесспорно, их удачное супружество в равной степени зависело и от ума и от душевных свойств самой Долли. У счастья, особенно счастья в браке, много синонимов — благополучие, спокойствие, взаимное дружелюбие и доверие супругов, родственная привязанность и, наконец, материальная обеспеченность (хотя не изведавшая нищеты Долли и пытается себя уверить, что ни положение Фикельмона, ни его средства не имеют для нее никакого значения). Все это было в их семейной жизни. Но есть еще одна сторона, пожалуй, самая главная для подлинного супружеского счастья, — женская любовь, или секс, как ныне, в наш раскрепощенный век, называют взаимоотношения полов, возводя этот самый секс едва ли не в культ. Каким бы термином ни выражали это чувство, оно вовсе не означает лишь одно физиологическое влечение. И вот именно этой любви — любви женщины к мужчине и не испытала наша героиня. Любой нынешний психоаналитик сразу же определил бы причину нервного расстройства Долли, проявлявшегося типичным для этого состояния синдромом — невралгическим ревматизмом головы. Смерть единственно горячо любимого ею человека — Ришара Актона, из-за которого, чуть было не разрушилась семейная жизнь Фикельмонов, причинила ей невыразимые душевные страдания. Ришар Актон был ее светочем, который, пусть издали, согревал, поддерживал в ней дух. Для ее религиозной натуры главным было знать, что он существует. После того, как этот светоч угас, она сломилась и так уже не смогла окончательно оправиться от этого удара. Его смерть стала границей, за которой осталась ее молодость, а вместе с ней жизнерадостность, молодой энтузиазм и оптимизм, любовь к светским развлечениям. С сохранившихся ее фотографий более позднего периода на нас глядит женщина с усталыми и очень, очень печальными глазами. 4 января 1838 гр. Фикельмон подал Меттерниху прошение о предоставлении ему отпуска в связи с болезнью жены. В нем были следующие строки: «Страдания M-me Фикельмон, которые ей причинил в течение двух лет ревматизм головы, были очень сильными; начиная с минувшего лета, они стали настолько острыми и постоянными, что все, что я мог бы сказать по этому поводу, еще не соответствовало бы действительности. Она может лишь надеяться на то, что ей поможет перемена климата и ванны» (Н. Раевский, с. 115). Отпуск был разрешен, и в мае 1838 супруги Фикельмон с дочерью и сопровождавшей их Е.М. Хитрово уехали за границу. Как оказалось, Долли навсегда покинула Россию!

10 У Фикельмон — 21 сентября, очевидная описка, так как в записи рассказывается о пожаре в Зимнем дворце, который случился 17 декабря 1837 года.

11 Мария Тальони (1804—1884) — знаменитая итал. балерина, в 1827―1835 танцевала в Парижской опере, выступала в Петербурге (1837—1842). Ввела танец на пуантах. У нее в Петербурге завязался бурный роман с фаворитом императрицы пресловутым Александром Васильевичем Трубецким. «Бархат у ножек Любаши-цыганки!», — с возмущением писала Александра Федоровна в письме  подруге С. Бобринской, подразумевая под Любашей­цыганкой балерину. Тальони уехала, а Трубецкого, в назидание, вскоре уволили «по обстоятельствам» из Кавалергардского полка и отказали в ходатайстве на выезд за границу. «Божественная» так и не дождалась жениха и вышла замуж за графа де Вуазен. Через десять лет Трубецкому все же удалось уехать во Францию, он утешился тем, что женился на воспитаннице Тальони — графине Эде Жильбер де Вуазен. На прощание очарованные «дивой» петербуржцы преподнесли ей альбом с выполненными акварелью видами Петербурга. Этот альбом после долгой одиссеи оказался в коллекции Дягилева, а затем у Сергея Лифаря, который возвратил его в виде дара на родину.

12 Грузинские княжества Мингрелия  (ныне принято иное написание ― Мегрелия, бывш. владение грузинск. князей Дадиани, самостоятельное до 1803) и Имеретия (завоевана рус. войсками в 1773, но окончательно присоединена к России лишь в 1811)   до  1867  существовали как отдельные террит. единицы Российской империи, а затем вошли в состав Кутаисской губ. После Крыма имп-ца  с дочерью Марией направилась в Москву, куда приехали из Петербурга и остальные ее дети, а по возвращении с Кавказа к ним присоединился  император. Николаю пришла идея отреставрировать старые терема Грановитой палаты, а на месте Екатерининского дворца возвести новый, в типично рус. стиле, который служил бы местом коронации рус. императоров. Попутно император посещал промышленные предприятия, встречался с купцами. В Москве, 6 дек., торжественно были отпразднованы его именины, и лишь на следующий день вся император. семья выехала в Петербург, куда возвратилась не 12-го, как пишет Долли, а 10 декабря.

13 Пожар в Зимнем дворце начался из-за неисправности печной трубы между хорами и деревянным сводом зала Петра Великого. Продолжался 30 часов. Члены императорской семьи перебрались в Аничков дворец. Две роты дворцовых пожарных, несколько городских пожарных частей, рота дворцовых гренадеров участвовали в тушении пожара. Солдаты закладывали кирпичами двери горящих помещений с целью преградить доступ огню в остальные части дворца, пытались разобрать крышу, чтобы заливать огонь сверху, но все попытки оказались безуспешными. Были спасены гвардейские знамена, портреты Военной галереи с изображениями героев 1812 года, утварь обеих дворцовых церквей, драгоценности император. фамилии, мебель, венецианские зеркала, люстры, скульптуры и др. наиболее ценные предметы убранства дворца. Вынесенные вещи складывались на Дворцовой площади у Александровской колонны, затем перевозились в Адмиралтейство, Экзерциргауз, кладовые Гофинтендантства и в Таврический дворец. Для спасения Эрмитажа были разобраны 2 перехода, соединявших его с дворцом, и заложены кирпичами все проемы. Лишь 19 дек. удалось окончательно погасить пожар, уцелели лишь стены и своды 1­го этажа.

14 Гр. Владислав Ксаверьевич Браницкий (15.08.1782—1843) — брат Е.К. Воронцовой, урожд. Браницкой, сенатор, полковник; был женат на Розе Станиславовне, урожд. Потоцкой  (1780—20.10.1862, Париж), бывшей в первом браке за гр. Антоном Потоцким (17.6.1780—18.10.1850), – сестре С.С. Потоцкой­Киселевой.

15 Чтобы обеспечить средства для восстановления Зимнего дворца, Император перешел на жесточайший режим экономии. «Папа положил, чтобы на наш стол употреблялось 25 серебряных рублей: одно блюдо на завтрак, четыре блюда в обед в три часа и два на ужин в восемь часов. По воскресеньям на одно блюдо больше, но ни конфет, ни мороженого. Для освещения наших комнат полагалось каждой по две лампы и шесть свечей, две на рабочий стол, две воспитательнице и две на рояль», — вспоминала вел. кн. Ольга Николаевна (Николай Первый и его время, т. 2, с. 183). 29 декабря 1837 была создана специальная комиссия во главе с мин-ом двора П.М. Волконским для восстановления дворца. Ежедневно на строительстве было занято 8—10 тысяч рабочих. К весне 1839 года была завершена первая очередь восстановительных работ. Указ Николая I о восстановлении дворца в прежнем виде не мог быть реализован из-за отсутствия старых чертежей и нехватки декоративных материалов. Почти удалось повторить прежний фасад дворца и интерьер некоторых парадных залов.

 
1 | 2 | -3-
© 2005-2012 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.