Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
-1- | 2 | 3
 

Ужель та самая Лолина?


Светлана Мрочковская–Балашова

Фантасмогории Каролины Собаньской в стиле детектива
 
(Отрывок из начатой повести)

«…ваше собственное существование, такое жестокое и бурное,
такое отличное от того, каким оно могло быть».
(Пушкин. Из черновика письма к Каролине Собаньской).

 
Я установил датчик хронометра на отметке «1824». Перекрестился, пробормотал: «С Богом!» и нажал кнопку «Пуск». Машина плавно оторвалась от земли и в мгновение ока взмыла над облаками. Этого мгновения только и хватило для прощального взгляда на сумрачный и такой безобразный сверху Петербург. С высоты он похож на колодец со стенками из уродливых высоток, могучей ратью наступающих на старый город.


На дне колодца торчал шпиль Адмиралтейства, тускло мерцали купола Исаакиевского, Александра Невского, Петропавловского соборов, окутанные паутиной каналов и речек. А вот и сам паук – бурый и рябой Залив, лениво распластанный на западных подступах к городу. Влажно дышит на него ветрами и туманами, пронизывает сыростью. Ею сочится и небо, и земля. Она разъедает постройки, проникает сквозь поры кожи до самых костей. Я зябко поежился. Недаром же говорят: хоть святи поросенка не святи, а он все в болото лезет. В то самое болото, на котором Петр дерзнул поставить свой град. Северная Пальмира! Какого болвана надоумило уподобить его тому настоящему, беломраморному, прокаленному добела знойным солнцем пустыни!? Северная Венеция еще куда ни шло...

Машина вошла в штопор, взвинчиваясь в бездонную высь. Через иллюминатор я наблюдал за уменьшающимся в объеме и разфокусировавшимся от головокружительного движения голубым шариком. …Какого болвана надоумило? Ага, вспомнил! – Державина. Я беззлобно хмыкнул: пиит не пиит, но определено велеречивый царедворец! «О! коль счастливы человеки Там до́лжны быть судьбой своей, Где ангел кроткий, ангел мирной, Сокрытый в светлости порфирной, С небес ниспослан скиптр носить!» – это он так мою бабку «Фелициию» возвеличивал. За Державиным пошло–поехало – в воспевание Северной Пальмиры внесли свою лепту и Батюшков, и Булгарин, и этот шалопай Пушкин… При имени последнего кольнуло в сердце или, по крайней мере, в том месте, где ему полагалось быть. В машине времени мое тело дематериализовалось. И, кажется, еще не оформилось в ту оболочку, в какой я должен явиться в другую действительность…

Вольнодумство наших щелкоперов от распущенности воображения! – нечто ненавистно-неизжитое защемило душу так, что даже слезы выступили на глазах. Без малого два века минуло с той поры, когда кто-то из придворных угодников подсунул мне список «Гавриилиады», а ярость от наглой выходки мальчишки не угасала, клокотала все с той же силой, как тогда после прочтения ее… Как ни урезонивал я себя, что никто, кроме меня и Алекс, да, пожалуй, еще и Николя, не догадывается о дерзкой сути сего пасквиля. Впрочем, до братца истинный смысл его дошел с опозданием, уже после моего ухода. Выдал себя чересчур пристрастным дознанием по делу «Гавриилиада»… А вот в моем отцовстве он, кажется, не сомневался. Но никогда не показывал этого. Что и говорить – умным, очень умным был наш Николя. Алекс лишь после рождения Марии поняла, что для мужа не секрет, кто был отцом ее первенца Александра. Узнав, что родила ему дочку, а не сына, Николя не сумел, как ни пытался, скрыть от нее своего разочарования… Пасквиль… Да разве это пасквиль!? Однако как молокосос прознал про сию тайну?! Придворные сплетники нажужжали? Или прозрение гения, каковым, надо признать, его считают по праву?..

За иллюминатором резко потемнело. Не верю своим глазам – ни неба, ни земли в привычном, родном понимании: сверху, снизу, со всех сторон черная сфера, утыканная слепящими алмазами. Неужто – так быстро?! – я оказался в межзвездном пространстве?


В его безмерности мой корабль – последнее чудо человеческого разума – казался пылинкой, маленьким мышонком, попавшим в мышеловку Вселенной. Но какая же из этих сиятельных особ наше Солнце? Пытаюсь сориентироваться по карте звездного неба на панели аппарата. Какой там! Пока разбирался в ней, машина провалилась в кромешную тьму. Вероятно, вошла в область сверхвысокой гравитации, сообразил я, в чёрную дыру «кротовин» – кажется, так ученые называют эти коридоры, образующиеся близ горизонта театра событий. Мудрено-то как: театр событий! Однако попробуй определи, где горизонт в этом театре… Тарелка действительно нырнула в туннель, мгновенно модифицировалась – вытянулась в сигару, устремившуюся вверх по наклонной. Ощущение не из приятных. Утешает лишь то, что эти переходники–коридоры коротки, по мнению тех же ученых.
Старюсь прогнать мрачные, неуместные для столь ответственного предприятия мысли. Они мелькают в голове подобно цифрам на счетчике летательного аппарата. Впереди забрезжил свет. Становится все ярче с приближением к выходу из туннеля. И вот уже превращается в сплошное сияние. Невозможное, нестерпимое. В настоящую беспредельную обитель света. Его Царство? Сияние Его духа? Так вот оно каково! Так значит, это Он явился мне однажды в детстве?

Свет Христа. Так увидела его дочь известного болгарского целителя – художник Лили Димкова.
 

В далеком–далеком детстве, не из нынешней – из той другой земной жизни. Но чувство пережитого восторга неизгладимо. Помню, меня разбудило прикосновения чего-то теплого, нежного и такого родного. Я с улыбкой открыл глаза и тут же зажмурился от слепящего света, косо льющегося из распахнутого в царскосельское утро окна. Золотистые лучи продолжали ласково тормошить меня. Я протянул им свои ладошки. Сильные руки подхватили меня с кровати и повели по косой световой дорожке. В белой длинной до пят ночной сорочке я заворожено шел по лучу, упругому и плотному, как земная твердь. Добрался до окна. Ступил на подоконник. И совсем уже было шагнул дальше. Но в тот миг раздался испуганный крик моей няньки: «Батюшка, Александр Палыч, стойте!» Дрожащими руками она схватила меня, продолжая громко причитать: «И что это вам, родимый, взбрело в головку?! И куда это вас, ангел мой сердешный, понесло!» – «К нему, к нему! – кричал я, вырываясь из ее объятий. – Пусти меня! Пусти! Он позвал меня к себе!». – «Кто позвал? Леший окаянный, что ли?!» – «Нет, нет! У него золотые волосы и солнышки в глазах!» – «Свят, свят Господь!» – заохала нянька, осеняя себя и меня крестным знаменем.
Только теперь, средь этой осиянной купели, я понял: именно тогда, в то раннее летнее утро, Иисус вдохнул в меня свой свет. «И струился светом каждый волос Его. И бездонно пристально сияли очи Его…».

Я грустно вздохнул о безвозвратности детства. Оно подобно чудесной картинке, которую малыши собирают из фрагментов рисунка на гранях кубиков. Мальчишкой я часами предавался этому увлекательному занятию. Бабка, видя мое пристрастие к сей игре, постоянно заставляла придворных художников рисовать для меня новые картинки…

Между тем мой звездолёт вошел в спираль времени. Со сверхсветовой скоростью заскользил по лучу внутри ее цилиндрического пространства. Я заворожено наблюдал за бегущими по экрану цифрами. Иногда, на какую-то долю секунды, они задерживались на мониторе, пульсируя, меняя окраску и даже жалобно попискивая. 1941 год выскочил в подрагивающем траурном крепе. Красными в черной окаемке мелькали 1930-е, зловеще пощелкивая, будто челюсти смерти. 1917 предстал в кровавом рубище. Застыл на мгновение, издал странный, похожий на глухой стон звук. Словно нехотя уступил место 1916 году, гораздо медленнее выкатились 1915, 1914. Затем цифры с прежним галопом заскакали дальше по убывающей шкале. Зацикливались на датах: 1900 (это понятно – смена веков), 1894 (1894? – вспомнил! – год вступления на престол моего правнука Николая Александровича), 1881 (убийство Александра Николаевича), 1868… – я призадумался: что же произошло в том году? Нажал кнопку хронологического справочника – год рождения последнего царя Николая. Значит, важная для истории дата? Не потому ль, что причислен к лику святых? Нет, это только следствие. Все гораздо сложнее: его царствование – фатальный рубеж, закат старой России…

Машина продолжала углубляться в 19 век. Однако же как быстро мелькают годы! Выходит, скоро прибуду в пункт назначения. Надо бы собраться с духом. Не допускать тревожащих душу воспоминаний. Думать о чем-нибудь приятном. Хотя бы о той самой Пальмире, которую я посетил во время своего паломничества в Святую землю. Восемь лет провел я в странствии по Ближнему Востоку. Самые счастливые, по-настоящему счастливые годы! Перманентное счастье – впервые в жизни! О прошлом не вспоминал – оно кануло в вечность. Благообразный старец, исполненный благочестия, с посохом в руках неспешно брел маршрутами Деяний Апостолов. Не пропускал ни единой церкви, ни единого монастыря, основанных Первоапостолами и их последователями. Подолгу задерживался в христианских святынях – Пергаме, Фиатире, Сардах, Филадельфии, Смирне, Лаодикии, Ефесе – семи святильниках «Апокалипсиса»: «Тайна семи звезд, которые ты видел в деснице Моей, и семи золотых светильников есть сия: семь звезд суть Ангелы семи церквей; а семь светильников, которые ты видел, суть семь церквей»…


Портрет Фёдора Кузьмича, под именем которого продолжал свою жизнь имп. Александр Павлович. Написан в Томске.
Писк хроноскопа прервал воспоминания. Я взглянул на табло. Датчик зашкалило на отметке 1837. Что за чертовщина! – опять болезненно екнуло сердце. Цифра тоже – в унисон ему – дрогнула. Я быстро включил режим торможения. И стрелка медленно покатилась вниз, попискивая на цифрах каждого из оставшихся годов.
Приближаемся!




 
-1- | 2 | 3
© 2005-2019  Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.