Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | 3 | -4- | 5 | 6 | 7
 

Нет, не возлюбленной была...

С. Мрочковская-Балашова



Часть 3. "Что в нем такого?" (Продолжение)

Впрочем, оставим на время мнимых любовников Пушкина и Долли. Надо рассказать и о других «сокровищах» дневника. Прежде всего о тех, что проясняют все еще не выясненные до конца преддуэльные события. Два из них – важнейшие свидетельства, которых так не хватало исследователям, бьющимся над загадкой Ухода Пушкина: ТАК НАЗЫВАЕМЫЙ ЦАРСКИЙ СЛЕД и ДЕНЬ ПРИЕМОВ У ЛЕРХЕНФЕЛЬДА.

«17 февраля 1832. Позавчера мы в свою очередь дали бал в честь Их Величеств. Он очень удался. Убранство было красивым и элегантным. Фикельмон умеет сообщить подобным торжествам изысканную простоту, она в тысячу раз предпочтительней грандиозной пышности, придающей дому несвойственный ему вид. Император с Императрицей казались очень красивыми и веселыми. Император и Великий Князь Михаил танцевали до половины четвертого утра, что случилось с ними впервые в нынешнем бальном сезоне. Было совсем не жарко, общество небольшое, и все танцевали с удовольствием. <…>
На нашем бале присутствовала миниатюрная особа, которая в нынешнем сезоне в большой моде. Мадам Борх только что вышла замуж. У нее красивые ярко-синие глаза; небольшого роста, миниатюрная, с очень маленькими прелестными ножками, ничего особенного в фигуре, самодовольный вид, не особенно умна, но весьма соблазнительная. Движется и танцует неграциозно
» (Подч. мною – С.Б.).

Факт появления Любови Борх, не очень знатной жены какого-то скромного актуариуса и ничтожного чиновника (всего лишь    VIII   класса), на балу в честь Их Величеств у Фикельмонов – это и есть ЦАРСКИЙ СЛЕД, который так упорно отыскивали пушкинисты. Замечание Долли о том, что зимний сезон 1832 Борх была в большой моде, в переводе со светского языка означает – на нее обратили внимание при Дворе, т. е. сам император. Надо полагать, что ее присутствием в тот вечер объяснялось хорошее настроение императора и его брата и совсем чрезвычайное обстоятельство — император танцевал до утра. Борх была более, чем хорошенькой. Убеждает в этом и некая ревнивая пристальность, с которой Долли продолжает наблюдать за ней и в дальнейшем. Дантес в письме к Геккерену в апреле 1836 года назвал ее красавицей.

Андрей Карамзин писал матери из Баден­-Бадена летом 1837, что «она очень хороша». Обе красавицы — Наталья Пушкина и Любовь Борх одновременно появились в петербургском свете. Двор пожелал, чтобы обе украшали балы в Аничковом. Для этого их мужьям было присвоено низшее придворное звание камер-юнкера — 25–летнему Борху очень скоро, в апреле того же года, и тогда же его повысили в должности - произвели в протоколисты. Почти 35–летнему Пушкину в конце 1833. В апреле 1835 Борху пожаловали чин титулярного советника и назначили 2­-ым переводчиком 2­-го департамента внутренних сношений. Запись Долли проясняет и реакцию Николая I на прочитанный им (наконец-то!) после смерти Пушкина пасквиль — в нем он увидел, в первую очередь, оскорбление своей персоны - весьма прозрачный намек на его связь с женой Борха. Этого-то он и не смог простить Дантесу. Высылка дуэлянта из России, лишение чинов, отказ в последней аудиенции «его батюшке» Геккерену, награжденному Николаем эпитетом «гнусная каналья», — всем этим ЦАРЬ ОТПЛАТИЛ не столько за Пушкина, сколько, прежде всего, ЗА СЕБЯ САМОГО.

Второе – вешка о ЛЕРХЕНФЕЛЬДЕ. Дневниковая запись свидетельствует, что гр. Максимилиан фон Лерхенфельд-Кёферинг приехал в Петербург  в качестве баварского посланника   не в 1833, как до сих пор считалось, а в сентябре — начале октября 1832 (до этого он занимал в баварском посольстве в СПб последовательно должности: атташе (с 1827), поверенного в делах (с 1828) и, наконец, полномочного министра (1832-1849):

«20.10.1832. Позавчера мы были приглашены к Лерхенфельдам на обед. Весьма приятный, маленькое общество».

Через несколько месяцев – 15.6.1833 – Долли записала:
«Мы принимаем по понедельникам и пятницам, графиня Бобринская — по средам, Лерхенфельды — по четвергам».

Если упомянутый день приемов у Лерхенфельда — ЧЕТВЕРГ - не изменился и в дальнейшем, как не изменился официальный приемный день Фикельмонов – Понедельник, можно уточнить хронологию событий, предшествовавших вызову на дуэль Дантеса Пушкиным. Последний октябрьский четверг 1836 года приходился на 29 число. Значит, пресловутый РАЗГОВОР ГЕККЕРЕНА С Н.Н. ПУШКИНОЙ на балу у Лерхенфельда, во время которого он пытался склонить ее к сожительству с Дантесом, состоялся 29 октября  (дату эту до сих пор не могли определить с достоверностью). А через четыре дня, 2 ноября, в понедельник (на приеме у Фикельмон), «произошло что-то из ряда вон выходящее» (по выражению С.А. Абрамович) — в этот день Геккерен угрожал Н.Н. Пушкиной местью.

Обстоятельное повествование Долли об Уходе Пушкина (запись 29.1.1837) уже давно в обиходе пушкинистики. О нем судили, рядили, толковали – всяк по своему разумению, по своему отношению к автору. Многое раздражало в нем исследователей. Конечно же, оно не отражает во всей полноте ни сути Ухода, ни начало его. Однако воспринимать этот взволнованный рассказ нужно как СВИДЕТЕЛЬСТВО ОЧЕВИДЦА ДРАМЫ. Но давайте отложим на время разговор о нем. Потому что прежде нужно рассказать о других сенсационных свидетельствах Долли. К примеру, о прототипе «КЛЕОПАТРЫ НЕВЫ» – ЗАТЯНУВШИЙСЯ СПОР ПУШКИНИСТОВ О НЕМ НАКОНЕЦ–ТО МОЖНО ЗАВЕРШИТЬ.

Беспечной прелестью мила,
Она сидела у стола
С блестящей Ниной Воронскою,
Сей Клеопатрою Невы;
И верно б согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Хоть ослепительна была.
Стих этот из 8-ой главы «Евгения Онегина» знаем со школьных лет. Если у вас была хорошая учительница по литературе, наверное, она пояснила вам, что прототипом Нины Воронской была возлюбленная Пушкина Аграфена Закревская. А вот в конце XIX века Богуславский (автор воспоминаний о царе Николае I, опубликованных в 1898 в «Русской старине») уверял: «покойный Пушкин Клеопатрою Невы» называл гр. Е.М. Завадовскую. В.В. Вересаев был особенно рьяным противником этой версии: Завадовская, писал он, «была одной из самых блистательных красавиц пушкинского времени, об исключительной красоте ее не устают твердить воспоминания и письма этой эпохи. Однако среди всех этих упоминаний мы не встречаем нигде ни одного указания даже просто на очень обычную неверность мужу, а тем более на такую любовную разнузданность, которая давала бы возможность назвать ее Клеопатрой» (Подч. мною – С.Б.)

Ан нет, уважаемый Викентий Викентьевич, встречаем! Притом не одно, а несколько во все том же держащимся под спудом (будто вредительство какое!) дневнике Фикельмон. Вот они:<

12.1.1830: Мадам Завадовская чрезмерно поглощена присутствием Императора, и это на многих производит тягостное впечатление. Не встречала другой женщины, которая бы столь мало скрывала свое желание быть самой красивой и самой восхитительной.

24.1.1830 Император выглядел как никогда красивым. Вид завоевателя ему очень подходит, это впечатление усиливает свита прелестных женщин, следующих за ним из залы в залу и ловящих каждый его взгляд. Три главные фигуры в этой группе обожательниц — Натали Строганова, мадам Завадовская и княжна Урусова. Последняя, согласно общему мнению,
справедливому или нет, имеет неоспоримые права на наибольшее предпочтение.
В высшем светском обществе бросается в глаза любовь графини Завадовской и генерала Апраксина. Бросается в глаза, ибо эти два существа, всецело поглощенные друг другом, представляют такой фраппирующий контраст с напускной благопристойностью петербургских дам, что это не может не быть мгновенно замечено всеми. Она прекрасна, как день, и молода. Он не может похвастать тем же, и от его осанки осталось лишь одно воспоминание

17.1.1831. Красивая и блестящая Завадовская совсем исчезла из светского общества; из-за болезни, как толкуют, или из-за сердечных мук, а, может, из-за неприятностей в семье, но вот уже три месяца она не показывается ― заперлась дома. Нельзя сказать, что общество без нее опустело, ибо на смену одной красавице тут же появляются другие. Но эта бедняжка не пользуется репутацией святой. Хочется верить, что все сплетни о ней не что иное, как злословие.


Можно предположить, что причиной исчезновения Завадовской была беременность, которую она хотела скрыть от общества (последствия ее романа с гр. Степаном Федоровичем Апраксиным (1792—1866), генерал-майором от кавалерии, позднее генерал-адъютантом, вдовцом – его жена герцогиня Елена Антоновна Серра-­Каприола умерла в 1820 г.)

Разве приведенные выше свидетельства Фикельмон не веские аргументы в пользу мнения, что блестящую, ослепительную Нину с ее мраморной красою (кстати, подобными же эпитетами награждает ее и Фикельмон) Пушкин списал с Завадовской? Помимо романа с Апраксиным, у Завадовской, без всякого сомнения, была связь с Николаем I, расположения которого она столь откровенно добивалась. Дневниковые записи кн. Лихтенштейна говорят о том же – в глазах тогдашнего общества графиня отнюдь не выглядела святой (выдержки из его дневника я опубликовала в своей книге «Она друг Пушкина была»). В этой же книге я выдвинула версию, что именно гр. Завадовская, а не Долли, и была героиней той самой «жаркой истории» Пушкина.



 
1 | 2 | 3 | -4- | 5 | 6 | 7