Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | -7-
 

Нет, не возлюбленной была...

С. Мрочковская-Балашова



Часть 4. "Чего же боле?"

Была ли затейница всей этой дневниковой великосветской кутерьмы – Долли Фикельмон возлюбленной Пушкина? На этот вопрос помогает ответить сам Поэт:
Довольно скучен высший тон;
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама,
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор;
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин.
<br />
Долли. Рисунок Пушкина (определен А.М. Эфросом)
Строки эти преследовали меня во время работы над дневником. До чего же похожа Долли на созданный Пушкиным образ дамы высшего тона. Так и чудилось, что он списал его с дочери Елизаветы Михайловны Хитрово! Но нет же — первая глава «Евгения Онегина», из которой взята эта строфа, написана в 1823 году, а с Долли Поэт познакомился в конце 1829. Он не мог и не остался равнодушным к экзотической для северных широт прелести жены австрийского посланника. 

Ее облик вначале волновал его, неожиданно вторгался, прерывая ночной поэтический поток, и можно представить, как рассеянно в тетради над строками его рука чертила здесь и там ее величавый профиль. Но очень скоро он понял, что эта живая, общительная и даже кокетливая молодая женщина принадлежит к типу красавиц недоступных, холодных, чистых, как зима, неумолимых, неподкупных, непостижимых для ума. Поэт чурался их и всегда бежал прочь. Так что музой его «красавица-посланница» не стала. И даже не исторгла из Поэта ни на единой поэтической строчки в свою честь. Разве это не аргумент?

Но дело не только в Пушкине. Ведь для всякого романа нужны Он и Она. Каким бы мы все (вместе с Цветаевой и Ахматовой) ни считали Его неотразимым, Ей, Долли, Он как мужчина не нравился (приведенные выше цитаты убеждают в этом). Ее взор привлекали красивые, высокие, статные, мужественные. Вроде кн. Алексея Лобанова–Ростовского, Григория Скарятина, поляка Адама Ленского, даже немолодого Пьера Палена и Ришара Актона – ее большого друга, большую итальянскую любовь. Она говорит о них с неизменной нежностью, любованием, сердечностью. Даже когда неравнодушная к кому-то женщина пытается прикрыть свое чувство, она всегда выдает себя едва уловимым душевным трепыханием в словах, интонации. Всего этого не было в ее суждениях о Пушкине – его она оценивала умом, а не сердцем!

Можно привести еще много других аргументов, которые обессмысливают напраслину, возведенную на Долли Фикельмон. На мой взгляд, самый веский из них — ее природная щепетильность никогда бы не позволила коварства к матери ― горячо любимой, ее лучшей подруги, подобно которой нет на всем свете. Долли прекрасно знала о любви маменьки к Пушкину. И не допустила бы кровосмесительной связи ни при каких обстоятельствах (даже в том случае, если бы и сама страстно, до потери сознания, была влюблена в него). А ведь и не была! ― в чем убедится каждый, кто прочитает дневник целиком.

И мне кажется… (ах, простите вольность воображения!)… что если бы случай поселил Пушкина вдвоем с этой красавицей на необитаемом острове, то даже и тогда не получилось бы жаркого романа между благоверной, столь добропорядочной и слишком много рассуждающей Долли и этим пылким потомком негров безобразных. Подобная фантазия могла бы привести только к одному результату — они действительно возненавидели бы друг друга…

Но как возникла эта упорно муссируемая легенда о якобы разыгравшейся между Долли и Пушкиным любовной интрижке?
Вернее, вдруг, спонтанно вспыхнувшей, опалившей, а после протрезвления ужаснувшей ее — моралистку, но и его, ветреника, тоже. И это оттолкнуло их друг от друга и породило странную, необъяснимую для других вражду между ними. Бессмысленная, оскорбительная для чести гордой и высоконравственной внучки Кутузова напраслина, в чем удостоверитесь сами, ознакомившись с ее записками. «Устной новеллой Пушкина» назвал ее Л.П. Гроссман, усомнившийся в подлинности этого поведанного П.В. Нащокиным рассказа. А вот Н.А. Раевский поверил. Сторонники достоверности жаркой истории относят ее к 1832 году, записи которого находятся во второй, неизданной Каухчишвили, части дневника. Именно это и подвело Раевского, не прочитавшего весь его текст. Защищая честь Поэта,он возразил Гроссману: «Если признать, что рассказ Пушкина о приключении с графиней Фикельмон ― выдумка, своего рода «новелла», то пришлось бы это «художественный» оговор ни в чем не повинной женщины назвать не «устной», а «гнусной» новеллой». Оговор и в самом деле гнусный, только повинен в нем не Пушкин, а Нащокин: безуспешно пытаясь выведать у друга имя таинственной графини, он дал волю своей раззадоренной фантазии. Из нескольких «кандидаток» с подходящими качествами (графиня, блестящая придворная дама, подруга императрицы) выбрал одну ― жену австрийского посла и позднее поделился своей догадкой с Бартеневым. Хотя Долли и не совсем соответствовала указанным приметам ― в ранге придворной дамы не была, при дворе вращалась как супруга посла, подругой императрицы ее тоже не назовешь. Настоящей, задушевной подругой Александры Федоровны считалась графиня София Бобринская. К большим ее приятельницам относилась и другая графиня ― Елена Завадовская. А Долли лишь пользовалась высочайшим расположением, причем, отнюдь не бескорыстным. На эту роль, как я уже упоминала, более всего подходила Завадовская. Интересующихся подробностями отсылаю к своей книге «Она друг Пушкина была» (глава «Героиня жаркой истории»).

Отсутствие имени Пушкина в записях Долли 1833–1835 г.г. некоторые пушкинисты воспринимают как свидетельство разрыва их отношений. Однако Поэт продолжал бывать на раутах у Фикельмонов, в салоне, на интимных вечеринках Долли. Сведений об этом сколько угодно — в дневнике и письмах самого Пушкина, в воспоминаниях современников. Именно это неприсутствие Его на страницах второй части дневника Долли как бы подтверждает частоту их общения в жизни — он стал своим, повседневным человеком в ее кружке. Фикельмон не была хроникером в обычном смысле. Отразив и осмыслив увиденное, она не то чтобы теряла к нему интерес, но не считала нужным повторять уже подмеченное, сказанное и увлеченно переключалась на новое — что поражало воображение или давало пищу для размышлений.

Но какими же в сущности были отношения, связывавшие Поэта и автора дневника?

В 1829 году Долли возвратилась на свою родину знатной дамой, женой генерала — австрийского посланника Шарля (Карла) Фикельмона. Почтение, восхищение, внимание императорской фамилии, симпатия императрицы, заискиванье света не вскружили ей голову. Самые блестящие — умом, талантами, аристократизмом — мужчины вились вокруг диковинной птицы, залетевшей из экзотических итальянских кущ, — П.А. Вяземский, А.И. Тургенев, братья-музыканты Виельгорские, поэт–слепец И.И. Козлов, поэт, критик и драматург П.А. Катенин и, конечно же, объявившийся в начале ноября 1829 года в Петербурге Пушкин. Душевный друг Елизавета Михайловна Хитрово не замедлила познакомить дочку Долиньку с тем, кого обожала (отнюдь не тайно! — бурно, экзальтированно), — с самым знаменитым поэтом России.   И он зачастил, насколько это было позволительно, к прекрасной посланнице. Но вот что казалось странным, даже Вяземскому, — Пушкина, великого поклонника красоты, влекла к ней не ее физическая прелесть и уж, конечно, не ее любомудрие — к философам в юбке не питал страсти, — а непередаваемое очарование ее салона, где, как сказал тот же Вяземский, «вся животрепещущая жизнь европейская и русская, политическая, литературная и общественная, имела верные отголоски», где царила удивительная естественность, непринужденность, терпимость, вежливая и себя уважающая свобода! И юмор, легкий фельетон — непременное качество истинного ума, — который так ценили в людях Пушкин и сама Долли. Одним словом, все, чего днем с огнем не сыщешь в других салонах и чего так не хватало раскованной, искрометной душе Поэта.

Девять лет в Петербурге оказались для Долли не столь лучезарными, какими они могут показаться из ее живописаний светского вихря – бесконечных балов, раутов, увеселений, загородных прогулок.

Мучительно вживалась в жизнь высшего петербургского общества – чопорно-холодного, претенциозного, о котором уже через месяц писала: «Я нахожу в петербургском обществе одно постоянное sostenuto(сдержанность, скованность - итальян.). Употребляю sostenuto, чтобы объяснить и некоторую скованность и, одновременно, претенциозность, а, может быть, даже фальшивую скромность, царящие в нем. Как трудно мне, дитяти юга, избалованному большой непринужденностью и легкостью южных нравов, вписаться в определенные рамки здешнего поведения».

Не менее холодный, чем общество, сырой климат, убийственный для слабого здоровья Долли, вгонял ее в постоянную меланхолию и дрожь — физическую и душевную: «Какой климат! Только человек, долго живший в южных странах, может понять, что климат — часть жизненного благополучия и что, воздействуя на характер, влияет и на способность человека быть счастливым».

Усугубляли меланхолию бесконечные мигрени с нервными тиками, нелегкая, чуждая ее естеству роль жены посла при дворе самого могущественного европейского монарха: «Требуются большая смелость и определенное терпение, чтобы сделать первые шаги в совершенно новом обществе и завоевать не только его одобрение и благосклонность, но даже и любовь! Вот это и входит в обязанности жен дипломатов».

И тоска, тоска, необъяснимая — с какой стороны ни взглянешь — для счастливейшей женщины, каковой сама себя считала. Именно эта неизбывная тоска — одно из странных сближений (а было их немало!) — двух мятущихся в суете света рабов Божьих — Дарьи и Александра.

Описания светской суеты перемежаются в дневнике с мудрыми рассуждениями графини о политической ситуации в Европе 1830-х годов: Июльской революции во Франции, кровавых польских событиях и расправе с повстанцами, об эпидемии холеры и смерти от нее вел. кн. Константина и маршала Дибича, о холерных бунтах, сопровождавших эпидемию… Несомненно, в них слышится и мнение австрийского посла, и отзвук бесед в ее салоне. Благодаря этому размышления Долли вдвойне интересней — они являются своеобразной канвой тем, которые она могла обсуждать и при встречах с Пушкиным! Иногда он упоминал о них в своем дневнике. Записи Пушкина и Долли нередко поражают совпадениями – по времени, событиям, фактам, порою почти дословным их изложением, одинаковыми оценками. К примеру — рассказ о поездке Николая I в Новгородскую губернию во время холерного бунта. Или же описание торжеств по случаю совершеннолетия наследника. Так и кажется, что, возвратясь от Фикельмон, Пушкин записывал услышанное в ее салоне. И смысл этих не всегда понятных упоминаний во многих случаях проясняет хроника Фикельмон.

Эти сходства помогут восстановить сущность разговоров Пушкина.

Но самое главное достоинство дневника Долли в том, что в воспроизведенной ею эпохе зримо и незримо, но неизменно присутствует Поэт, вовлеченный судьбой в безумную карусель светской жизни.

Чего же боле?



 
1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | -7-