Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | -2- | 3
 

Дневник Долли Фикельмон как
парадокс любви к «Нашему всё»

С. Мрочковская-Балашова



Светские кривотолки о неприятностях в семье Завадовских, пожалуй, не были безосновательными. Вот весьма любопытный факт: в Адресной книге жителей Санкт-Петербурга за 1837 год супруги записаны на разных адресах – дейст. статск. совет. гр. Василий Петрович Завадовский и его мать гр. Вера Николаевна Завадовская по Невскому пр., д. 12; 1 гр. Елена Михайловна Завадовская – по Литейному пр., д. 76. В это же время, в январе 1837 (по свидетельству А.Н. Карамзина), она блистала на балах в Париже, «затмевая всех своей красотой». Известно также, что в 1838–1839 на деньги, полученные в наследство от кузена2, Завадовские «с таким великолепием и вкусом отделали свой дом в Петербурге, с залами в стиле Людовиков XIV и XV, с мебелью, выписанной из Англии, что его ездили смотреть как диво знакомые и даже незнакомые хозяевам люди»3. Но принимала ли участие в его обустройстве графиня Елена или этим занималась вместе с сыном ее свекровь? Сведений о разводе Завадовских не имеется. По всей вероятности, они просто жили в разъезде – графиня путешествовала по загранице, граф нес свою службу в Петербурге: с 1833 обер-прокурор 4-го департамента, с 1840 сенатор. В 1842 графиня пребывала в Неаполе с 14-летним сыном, где он и скончался (данные из Петербург. Некрополя).

В другой адресной книге Петербурга за 1854 среди его жителей указан только тайн. советник гр. Завадовский В.П., проживавший по адресу Бол. Морская ул, дом Галлера. После смерти мужа в 1855 г. Елена Михайловна снова «прописана» в СПб., но уже по новому адресу: Дворцовая наб., д. 7 (Адресная книга за 1857 г.).

Бесспорно, вышеизложенные факты – не более как наметки для дальнейших поисков – в архивах, газетах и журналах пушкинской эпохи, адресных книгах, воспоминаниях современников. Послужные списки В.П. Завадовского также содержат данные для хронологии жизни его супруги. Однако розыски оставляю исследователям иного рода, убедить которых в реальности того или иного события может лишь официальная, желательно скрепленная печатью, бумага. А где взять подобную для подтверждения, скажем, той самой «пылкости воображения», что позволила Пушкину назвать Завадовскую Клеопатрою Невы? Уж он-то как никто другой знал, заслуживает ли она подобного сравнения – определенный опыт в отношениях с ней давал для этого основания. Знал это и князь Петр Вяземский, передавший в письме Пушкину от 23.1.1829 привет Нине Воронской (шалунишки-мужчины ох как любят бахвалиться своим победами над женщинами!). Но что там Вяземский? Что красноречивые свидетельства Долли? Не поколебать им устоявшегося мнения солидных пушкинистов типа Вересаева: «Если бы не один Вяземский с каким-то Богуславским, а все близкие и далекие друзья Пушкина дружным хором свидетельствовали, что Клеопатра – это Завадовская, мы в праве им не поверить и не признать за их свидетельствами решительно никакой ценности».
4 Как бы ни мимолетна была «жаркая история» Поэта с Завадовской, она воспламенила его Вдохновение. Оставила след в его творчестве. Ей посвящено одно из лучших его стихотворений «Красавица». Ее портрет воссоздан в известной XVI строфе 8-й главы «Евгения Онегина»:
Она сидела у стола
С блестящей Ниной Воронской,
Сей Клеопатрою Невы;
И верно б согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Хоть ослепительно была

И в варианте той же строфы, оставшейся в черновиках:
[Смотрите] в залу Нина входит,
Остановилась у дверей
И взгляд рассеянный обводит
Кругом внимательных гостей.
В волненьи перси – плечи блещут,
Горит в алмазах голова,
Вкруг стана [вьются] и трепещат
Прозрачной сетью кружева,
И шелк узорной паутиной
Сквозит на розовых ногах
...5
Ее образ видится не только в вышеупомянутом наброске драматического произведения, но и в «Арапе Петра Великого», «Египетских ночах», в неоконченной повести «Мы проводили вечер на даче…».

Новые штрихи к портрету Завадовской – всего лишь малая толика сведений, зафиксированных в Дневнике Долли о «спутниках» Пушкина. Чтобы только перечислить их имена, потребуется добрая страница. Здесь и многие друзья Пушкина – Михаил Виельгорский, Александр Тургенев, Петр Вяземский – с этим с ворчуном, ставшим завсегдатаем ее салона, ее балов, загородных прогулок, она особенно сблизилась. Военные, политики, общественные деятели, ученые, царедворцы, просто светские люди. И плеяда дипломатов – известных: гр. Беарн, герц. Мортемар, Бургуэн, Лагрене, Барант, Геккерен, Морнэ, Сюлливан, Дюрэм, кн.Фридрих Лихтенштейн, Лудольф и неизвестных, тем кому еще предстоит занять место на орбите Пушкина: лорд, английский посол бар.Уильям Хейтсбери, поверенный в делах прусского посольства гр. Матиас Галлен, португальский дипломат и поэт Джоан Алмейда, бразильский посланник маркиз Силва да Резенде, сотрудники австрийского посольства Миарт и Келлер и французского – гр. Монтессюи.

Из сонма прекрасных дам – пассий Поэта, представленных гр. Фикельмон в новых неожиданных, порою шокирующих ракурсах, позволю выделить еще двух – гр. Марию Мусину-Пушкину и ее сестру княжну Софию Урусову. Разбросанные по дневнику записи о первой (о ее внешности, о ее «довольно скучном» супруге Иване Алексеевиче, светских флиртах, в том числе с ее будущим 2-м мужем кн. Горчаковым А.М.) – живые детали к ее портрету, далеко не столь лучезарному чем тот, что сложился к сегодняшнему дню в пушкинистике. О том, что Пушкин был влюблен в нее, стало известно еще в начале 20 в. Но вот когда это было, продолжают гадать. Снова отвечает Долли: «Графиня Пушкина в этом сезоне в зените красоты; она сверкает новым блеском благодаря почитанию, которое ей воздает Пушкин-поэт»
6. Значит, было это в ЗИМНИЙ СЕЗОН 1832–1833.

Как уже отмечалось, Дневник Долли введен в научный оборот главным образом из-за сведений о Пушкине и его красавице-жене. Та, которую по великому заблуждению, называют Героиней «жаркой истории», казалось бы, должна «заклиниться» на своем Герое. Ничего подобного. Записи о Пушкиных – капля в море в сравнении с превеликим вниманием к «белокурой, бело-розовой, с ослепительной кожей лица», подобной «изумительному сиянию дня» – княжне Софии Урусовой.

Cофия Урусова
София Урусова. Худ. П. Соколов. 1827
 

Долли вообще страдала болезненным любопытством к красавицам. Будто сравнивала их с собой. А эта к тому же, как поговаривали, была фавориткой Императора. Прелесть княжны в глазах Долли сразу померкла: и глупа, и лицо невыразительно, и ведет себя вызывающе. За всем этим так и слышался невысказанный вопрос:"Что он в ней нашел?". Свое недоброе пристрастное внимание к княжне оправдывала лицемерной жалостью к бедняжке Императрице. Облегченно вздохнула, когда фавор, по установившейся традиции, перешел в затянувшиеся поиски подходящего мужа для метрессы. Но тут всплыло еще одно обстоятельство, затронувшее – непосредственно и весьма унизительно – честь «кутузовского тавра», а именно семьи любимой тетушки Дарьи Михайловны Опочининой. Император решил женить на Урусовой Павла Александрова – побочного сына великого князя Константина Павловича. А тот с отрочества был помолвлен с двоюродной сестрой Долли – Александрой Опочининой. Из «благородства» и уважения к ее отцу Фёдору Петровичу Опочинину – шталмейстеру двора, а фактически своему «постельничему», Император удостаивает его доверительным разговором: «Дорогой друг, не скрою от вас, что я люблю княжну Урусову превыше всего и что это то супружество, которого я желаю для Александрова. Но подождем полгода, пусть юноша за это время решит, какая из двух особ ему больше подходит, и если его выбор не падет на княжну, я предпочитаю, чтобы его избранницей стала Ваша дочь, чем какая-либо иная».7 Опочинин «отверг эту сделку и отказал Александрову от дому». Сердце его прелестной дочери разбито. В январе 1833, после оповещения помолвки Александрова с княжной Анной Александровной Щербатовой, 19-летняя девица получает апоплексический удар, две недели пребывая в горячке, на грани между жизнью и смертью: «Она осталась в здравом рассудке, сохранила память, но сколько ростков горечи и муки проросло в ее душе!»8

Жених фаворитке тоже был подобран. 15.9.1832 Долли радостно отмечает: «Была объявлена помолвка княжны Урусовой. И новость эта как изумила одних, так и обрадовала других. Ловлю себя на мысли, что я в самом деле плохой человек! Ибо даже известие о ее замужестве не приглушило моего беспокойства за Императрицу <…> О помолвке оповестили в день водружения Александровской колонны. Это грандиозное и волнующее событие состоялась 30 августа».

Помолвка Урусовой с кн. Леоном Радзивиллем
9 и есть та самая изюминка, ради которой пересказана сия «душещипательная» история. Вспомним одно из самых трепетных любовных посланий Пушкина «Нет, нет, не должен я, не смею, не могу волнениям любви безумно предаваться». По последним уточненным данным оно написано 5 октября 1832. Адресат посвящения, как принято считать, – Надежда Соллогуб. Вникнем в смысл заключительных строк стихотворения: «И сердцем ей желать все блага жизни сей, Веселый мир души, беспечные досуги, Все – даже счастие того, кто избран ей, Кто милой деве даст название супруги». Несомненно, это пожелание некой, вступающей в супружество невесте, которая к тому же хорошо знакома Поэту. Таковой в то время и была княжна София Урусова: недавно обручена, жених ее «избран» самим Николаем I. Юная же Надежда Соллогуб – ну ни в клин, ни в рукав. Только что выпорхнула из пансиона «Святой Екатерины», ей еще предстоит стать возлюбленной цесаревича Александра Николаевича, а затем великого князя Михаила Павловича. И лишь спустя четыре года (9.10.1836) стать женой А.Н. Свистунова. Естественно сразу же возникает вопрос: почему столь запоздала реакция Поэта на событие, взбудоражившее всю столицу? Проверяю, был ли тогда Пушкин в Петербурге? Да был. Но с начала сентября голова его занята важными делами – сначала издательскими, а затем хлопотами о разрешении перевезти в Полотняный завод тело умершего (8.9.1832) деда жены А.Н. Гончарова. Только 17 сентября он выехал из Петербурга: Полотняный завод, с начала октября – Москва,  где оставался до 10 октября. Визиты к друзьям. 5 октября – встреча с Полиной Бартеневой 10. В тот день она пела.


БАРТЕНЕВА Прасковья (Полина) Арсеньевна
Бартенева Прасковья (Полина) Арсеньевна, 13(25).11.1811 — 24.1(5.2).1872,
Петербург — салонная певица (сопрано).
 

Разнеженный и вдохновленный ее пением, записывает ей в альбом строки из «Каменного гостя»: «Из наслаждений жизни Одной любви музыка уступает, Но и любовь гармония…», в которых по странной прихоти заменяет «любовь – мелодия» на «любовь – гармония». Но так ли уж странна эта прихоть, если предположить, что в тот вечер падкие на пересуды московские кумушки перемывали косточки княжны Урусовой? Особенно раздражали всех ее уверения, будто вступает в брак по любви. Любви к человеку – по словам Долли – абсолютно «лишенному ума и привлекательности»?! Так что этой заменой Пушкин словно бы возражал ей, Софии Урусовой: любовь – это даже не мелодия, а ГАРМОНИЯ! А когда поздним вечером вернулся в гостиницу «Англия» на Тверской, где остановился на постой, встрепенувшиеся БЫЛЫЕ чувства к ЮНОЙ княжне полились Мелодией любви…

Об образах Пушкина и его жены в дневнике Фикельмон поминать не буду – об этом писано–переписано. Пожелаю будущим читателям Дневника (в надежде, что он все-таки увидит свет) самим рассмотреть их средь той обстановки, в какой их представила Долли. Они воспримутся совсем по-иному, чем из хорошо известных, но оторванных от контекста цитат.

Сколько еще нового, неназванного здесь, осталось в сокровищнице дневника Фикельмон! Два неизвестных факта, которые непременно впишутся в летопись жизни Пушкина: пребывание в России летом 1830 Ф.И. Тютчева
11 и приезд в Петербург в январе 1833 князя А.М. Горчакова, что предполагает еще одну и последнюю встречу Поэта со своим лицейским товарищем. Подобная могла состояться у Пушкина и с Тютчевым12. Волнующий рассказ Долли о смерти Екатерины (Теклы) Дмитриевны Шишковой – жены трагически погибшего поэта и переводчика А.А. Шишкова, приятеля Пушкина, который принимал участие в судьбе его вдовы и дочери. Пикантные подробности об Александре Россетти, Princesse Nocturne – Евдокии Голицыной, Надежде Соллогуб, Анне Абамелек, Идалии Полетике, Аграфене Закревской, Наталье Строгановой, Амалии Крюднер, за которую Пушкин удостоился от Натальи Николаевны звонкой пощечины. А Тютчев обессмертил положенными на его стихи романсами «Я помню время золотое» и «Я встретил вас – и все былое…». Сведения о ней в пушкинистике весьма скудные, притом недостоверные. У Долли же описания залетной красавицы заполонили дневник на целых пять месяцев – с мая по сентябрь1833 г. Оказалось, Амалия была не дочерью, а единокровной сестрой пресловутого баварского посланника в Петербурге Максимилиана Лерхенфельда. Биографические данные о последнем (даты его жизни, сроки пребывания в Петербурге, карьера), впервые введенные в пушкиноведение многоуважаемым П.Е. Щеголевым, также оказались ошибочными. Установить это, как ни парадоксально, помог мне сам Павел Елисеевич.

Описания светской суеты перемежаются с мудрыми рассуждениями графини о политической ситуации в Европе 1830-х годов. Несомненно, в них слышится и мнение австрийского посла, и отзвук бесед в ее салоне. Благодаря этому размышления Долли вдвойне интересней – они являются своеобразной канвой тем, которые она могла обсуждать при встречах с Пушкиным! Одну из них знаем с достоверностью – польское восстание 1830–1831 г.г., в спорах о котором перессорились друзья: Пушкин, Вяземский, Фикельмон. Было из-за чего скрестить шпаги – ведь Долли внимательно, сострадательным сердцем и глазами мудрой жены дипломата, следила за развитием событий в Польше.

А что же с легендой о «жаркой истории» П. и Д., побудившей Н. Раевского к поискам свидетельств в архиве Фикельмонов? Убежденно заявляю: бессмысленная, оскорбительная для чести гордой и высоконравственной внучки Кутузова напраслина, в чем читатель удостоверится сам, ознакомившись с ее записками. Не более как «устная новелла Пушкина», рассказанная П.В. Нащокину. Сторонники подлинности сего происшествия относят его к 1832 или 1833 гг., записи которых находятся во второй, неизданной Каухчишвили, части дневника. Именно непрочтение всего текста записок и подвело Раевского.

«Мне кажется вероятным, что именно 22 ноября 1832 года можно считать той датой, после которой произошло незабываемое для Долли событие. Когда будет опубликована (надо надеяться) и вторая тетрадь дневника, промежуток времени, в течение которого могла произойти интимная встреча графини и поэта, быть может, удастся сократить...».

Примечания и комментарии


1 С 1816 г. дом принадлежал богатому греческому торговцу надвор. советнику Эммануилу Калержи (20.12.1754–22.9.1829), после смерти которого перешел к его сыну Ивану Эммануиловичу Калержи (1814–1863). В нем сдавались в налм „большие и малые покои хорошо умеблированные» («СПб. ведомости» от 3.1.1829), один из которых с осени 1827 до весны 1828 снимал Пушкин (как установил В.Старк). А если в то время большие покои в этом доме уже были арендованы и Завадовскими, соседство это не только превращается в дополнительный аргумент для моей версии о «жаркой истории» Пушкина с гр. Еленой, но подтверждает дату сего события – конец 1827 г. (в начале 1828 в СПб. приехала К.Собаньская, и Пушкин снова был у ее ног).

2 Гр. Завадовский Иван Яковлевич (7.5.1785–6.3.1833), действ. статск. советник, камергер двоюродный брат гр. В.П. Завадовского, которому он оставил наследство в 600 тыс. руб.

3 Цявловский М. Автограф стихотворения «Красавица». «Московский пушкинист», т. ІІ, с.176. «Федерация», 1930.

4 Вересаев, В. Княгиня Нина. Там же, с.142.

5 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в 17 т. . Т.6, с. 515. М.: «Воскресенье», 1995

6  Запись в Дневнике Долли от 17.11.1832

7 Там же, Запись  от 25.1.1832.

8 Там же. Запись от 23.3.1833.

9 Князь. Леон Радзивилл (1808–25.01.1885), с 1825 юнкер л.-гв. Гродненского гусарск. полка, с 1832 флигель-адъютант Николая I, позд. генерал-лейтенант.

10 Прасковья (Полина) Арсеньевна Бартенева
 [13(25).11.1811 — 24.1(5.2).1872],
Петербург — салонная певица (сопрано)
, с 1835 камер-фрейлина императрицы и, благодаря чарующему голосу, придворная певица.

11 О встрече с Тютчевым – «маленьким человеком в очках, весьма некрасивом, но хорошо разговаривающим» Фикельмон рассказала в записи от 18.7.1830.

12
До недавнего времени об этом приезде Тютчева с семьей в Россию не было известно. В Петербурге супруги Тютчевы наносили светские визиты. Трудно представить, чтобы Вяземский не встретился со своим старым знакомцем и не представил его Пушкину, пребывавшему в СПб. три недели (19 июля 10 августа). Считается, что оба поэта не были знакомы (второй раз Тютчевы приезжали в Россию в 1837, уже после смерти Пушкина) и что Тютчева «рекомендовал» Пушкину И.С. Гагарин, весной 1836 приславший из Мюнхена через Амалию Крюднер несколько десятков его стихотворений для публикации в «Современнике».



 
1 | -2- | 3
© 2005-2012 Все страницы сайта, на которых вы видите это примечание, являются объектом авторского права. Мое авторство зарегистрировано в Агентстве по авторским правам и подтверждено соответствующим свидетельством. Любезные читатели, должна вас предупредить: использование любого текста возможно лишь после согласования со мной и с обязательной ссылкой на источник. Нарушение этих условий карается по Закону об охране авторских прав.