Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
-1- | 2 | 3
 

Дневник Долли Фикельмон как
парадокс любви к «Нашему всё»

С. Мрочковская-Балашова



Дневник Долли Фикельмон
Дневник Долли Фикельмон



Статья написана в мае 2009 года – за три месяца до выхода Дневника Долли в свет. Автор сайта, за десять лет ожидания его публикации превратившийся в Фому неверующего, до конца сомневался в осуществлении этого благого намерения. Эврика! Свершилось! Казалось бы, радуйся и ликуй! Но автор, тем не менее, решает оставить на страницах своего блога этот исполненный горечи и боли рассказ о перипетиях Записок Д.Ф. Фикельмон на их пути к Читателю.
Как красноречивую иллюстрацию  «истинной» цены российской любви к «нашему могучему духовному исполину»





Первооткрывателем дневника Д.Ф. Фикельмон стал удивительный человек – писатель-пушкинист Николай Алексеевич Раевский, до окончания Второй мировой войны русский эмигрант в Чехословакии. А там, как оказалось, проживали потомки Д.Ф. Фикельмон – ее правнук князь Альфонс Клари-Альдринген с супругой Людвиной, урожденной графиней Эльтц фон Штромберг. Князь Альфонс был владельцем родового – со средины 17-го века – замка Клари-Альдрингенов в Теплице – прославленном европейском курорте. Куда на воды приезжали знаменитейшие люди Европы – Гете и Бетховен, Черубини и Доницетти, Беранже, Дюма, Шатобриан, европейские коронованные особы, в том числе русские цари – Александр І и Николай I с супругой.

Обо всем этом, об истории рода, своем знаменитом предке М.И. Кутузове и его внучках Е.Ф. Тизенгаузен и Д.Ф. Фикельмон – своей прабабке, о бабушке Элизалекс Фикельмон, ставшей женой его деда Эдмунда Клари-Альдрингена, князь Альфонс позднее расскажет в мемуарах «Истории старого австрийца»1.

И к этому знатному богемскому аристократу рискнул в 1942 г. обратиться скромный д-р биологии Раевский, давно уже серьезно «заболевший» Пушкиным. Движимый надеждой, что в семейном княжеским архиве могут сохраниться бумаги его прадеда – австрийского посланника в Петербурге графа Шарля Фикельмона, он спрашивал князя, нет ли в них дневника графа, альбомов графини, а, может, и каких-нибудь писем Пушкина. (Почему бы и нет – ведь Поэт был вхож в их петербургский дом и даже, говорят, имел роман с графиней – но о последнем, само собой, не упомянул Его Сиятельству).

Полученный от князя 22 ноября того же года ответ ошеломил Раевского – архив графов Фикельмонов действительно хранится в теплицком замке, и в нем, как и предполагал Николай Алексеевич, имеется письмо Пушкина графине. Но дневника прадеда не существует, зато есть прабабушкин с длинной записью о дуэли и смерти Поэта. Спустя некоторое время пришла бандероль с факсимиле того самого, неизвестного ранее письма Пушкина к графине Фикельмон от 25 апреля 1830 г. (на франц. яз.), и копией ее дневниковой записи о дуэли.

Об оглашении сенсации – существовании дневника Долли Фикельмон, о котором, как сказал Раевский, до той поры «не знал решительно никто» и который мог бы подтвердить или опровергнуть легенду об отношениях графини с Пушкиным, – тогда не могло быть и речи: шла война, Чехословакия была оккупирована фашистами. Однако и после ее окончания Н.А. Раевскому не удалось оповестить о своей находке – 13 мая 1945 г. он был арестован в Праге, судим советским военным судом «за связь с мировой буржуазией» и приговорен к пяти годам тюремного заключения в советских тюрьмах и лагерях. Затем последовала ссылка на поселение в Красноярский край. Фактическое освобождение наступило лишь в конце 1960 г. Еще во Львовской пересылочной тюрьме Раевский понял, что свободы лишился надолго, быть может, даже навсегда. Поэтому в феврале 1946 решается передать свой личный архив на сохранение в Пушкинский дом (ИРЛИ).

Но только через 10 лет в советской печати появилось официальное сообщение о находке дневника Д.Ф. Фикельмон. После ознакомления с архивом Н.А. Раевского Е.М. Хмелевская оповестила в периодическом издании Пушкинского Дома – «Пушкин. Исследования и материалы «О новом документе о дуэли и смерти Пушкина»2, разумеется, без ссылки на его первооткрывателя. Последовали отклики: статьи профессора Пражского университета А.В. Флоровского с выдержками из Дневника гр. Фикельмон на русском языке3. Их впервые довел до сведения русских читателей Николай Васильевич Измайлов в 1962 г.4 Между тем итальянская пушкинистка российского происхождения Нина Каухчишвили проявила расторопность – заполучила в Чехословакии копию «Дневника Дарьи Федоровны Фикельмон» и в 1968 г. издала в Милане первую дневниковую тетрадь (1829–1831), а также отрывки из 1832 и 1837 гг., касающиеся Пушкина и его жены. Этим изданием и пользовался Н.А. Раевский при работе над своей книгой «Портреты заговорили »5.

Однако все эти публикации и еще несколько других (М.И. Гиллельсона, С.А. Рейсера6) затрагивали лишь одну тему – «Пушкин в дневнике Фикельмон». Пусть и важную, но в сущности обесцененную отрывом от многопластовой хроники пушкинского Петербурга, которую добросовестно на протяжении 9 лет, с 1829 по 1837 годы, вела графиня Фикельмон. Светская, придворная, общественная петербургская жизнь, проявленная через сотни оживших под пером автора знакомых и незнакомых нам спутников Поэта, – интерьер, в котором протекали последние годы Поэта. Именно в нем вырисовывается истинный образ Пушкина и воспринимается совсем иначе, чем из оторванных от контекста отрывков.

Хроника эта, до сего дня остающаяся недоступной читателю, таит немало открытий для пушкиноведения. Упомяну о двух наиважнейших свидетельствах, не подмеченных прежними исследователями, но представляющих ключ к еще не выясненной до конца преддуэльной истории: дне приемов у баварского посланника графа Лерхенфельда (по четвергам) и так называемом царском следе.

Если упомянутый день официальных приемов у Лерхенфельда – ЧЕТВЕРГ – не изменился и в дальнейшем, можно уточнить хронологию событий, предшествовавших вызову на дуэль Дантеса Пушкиным. Последний октябрьский четверг 1836 года приходился на 29 число. Следовательно, известный теперь эпизод, ставший поворотным пунктом в развитии преддуэльной драмы, – РАЗГОВОР ГЕККЕРЕНА С Н.Н. ПУШКИНОЙ на балу у Лерхенфельда (во время которого он пытался склонить ее к сожительству с Дантесом) состоялся 29 ОКТЯБРЯ.

Отталкиваясь от сообщения Фикельмон, я выстроила свою версию преддуэльных событий7. Повторила ее и в первом варианте вступительной статьи к дневнику Долли Фикельмон, полный текст которого для издания на русском языке (с моими комментариями и примечаниями – результатом многолетних исследований) подготовлен еще в 2001 г. Однако оно не осуществлено и по сей день. О причинах столь довольно странного небрежения к уникальному документу пушкинской эпохи речь пойдет ниже.

История поисков свидетельств о «царственной линии», несомненное указание на которую имеется в «пасквиле», – сродни мифу. 170-летние попытки атрибуции «персонажей» диплома о рогоносцах привели к типичному для мифологического изложения смещению фигур и акцентов. П.Е. Щеголев в своей книге «Дуэль и смерть Пушкина», анализируя содержание анонимного письма, впервые ввел в пушкиноведение сведения о супругах Борхах. Однако вынужден был огорченно заключить: «Но «по царственной линии» для Борха пока нет материалов»8 (подч.– С.Б.). Обратите внимание – Павел Елисеевич видел в «пасквиле» намек не на отношения царя с Н.Н. Пушкиной, а с графиней Любовью Борх. То есть пытался открыть «царский след» совсем не там, где ищут его современные исследователи. Словно забывая совершенно очевидный факт – сам Пушкин не узрел в анонимном пасквиле никакого намека на связь царя с его женой. Видел лишь то, что было известно всему светскому обществу: царь сожительствует с графиней Борх – женой «непременного секретаря» ордена рогоносцев И. Борха. В этом убеждают и слова Пушкина, сказанные Данзасу по дороге к месту поединка. Увидев едущих навстречу в карете четверней Борхов, Александр Сергеевич весьма беспечно воскликнул: ”Voilа deux ménages exemplaires” (франц.: Вот два образцовых супруга). Поняв, что до товарища не дошел смысла каламбура, пояснил: «Ведь жена живет с кучером, а муж – с форейтором». Подразумевая под кучером царя, держащего бразды правления Россией.

П.Е. Щеголев, убежденный, что для «царственной линии» необходимы свидетельства об отношениях Николая I с очередной его фавориткой Любовью Борх (урожденной Голынской), оставил указание, где они могут быть открыты: «Отмечу для будущих розысков, что Голынские – Любовь и Ольга – были внучками генерал-лейтенанта Павла Ивановича Арсеньева (род. 1770, ум. 25 ноября 1840 в Москве)». Присовокупив, что Арсеньев состоял «кавалером» (т.е. воспитателем) при великих князьях Николае и Михаиле Павловичах и что в дальнейшем он также пользовался фавором у императора Николая: в 1835 г. из кабинета Е.И.В. ему были пожалованы 10 тысяч руб., «неизвестно за что»9.

Исследовательская интуиция не подвела Щеголева – «царский след» наконец-то обнаружен именно там, где он искал. Свидетельство об «интересе» царя к Любови Борх содержится в дневниковой записи Долли от 17.2.1832: «Позавчера мы в свою очередь дали бал в честь Их Величеств. Он весьма удался. <...> Император с Императрицей выглядели очень веселыми и красивыми. Император и Великий Князь Михаил танцевали до половины четвертого утра, что случилось с ними впервые в нынешнем бальном сезоне. <...>На нашем бале присутствовала миниатюрная особа, которая в нынешнем сезоне в большой моде. Мадам Борх только что вышла замуж10. У нее прекрасные ярко-синие глаза; небольшого роста, миниатюрная, с очень маленькими прелестными ножками, ничего особенного в фигуре, самодовольный вид, не особенно умна, но весьма соблазнительная. Движется и танцует неграциозно» (подч. – С.Б.).

Имп. Николай І
Имп. Александра Федоровна. Худ. Кристина Робертсон. 1840-е. Имп. Николай І
 

Появление на балу, данном Фикельмонами в честь Их Величеств, не очень знатной жены скромного актуариуса коллегии иностранных дел Любови Борх – это и есть ЦАРСКИЙ СЛЕД, так упорно искомый пушкинистами. Замечание Долли о том, что зимний сезон 1832 Борх была в большой моде, в переводе со светского языка означает: на нее обратили внимание при Дворе, т. е. сам император. Надо полагать, что ее присутствием объяснялось хорошее настроение Николая I и его брата в тот вечер и совсем чрезвычайное обстоятельство – император танцевал до утра.

Михаил Павлович
Вел. кн. Михаил Павлович. Худ. Д. Доу 1820-е.
 

Запись Долли проясняет и резкую реакцию Николая I на прочитанный им (наконец-то!) после смерти Пушкина пасквиль – в нем он увидел, в первую очередь, оскорбление своей персоны – весьма прозрачный намек на его связь с женой Борха. Этого-то он и не смог простить Дантесу. Суд над дуэлянтом с первоначальным приговором – «повесить», замененным царем высылкой из России и лишением чинов, отказ в последней аудиенции «его батюшке» Геккерену, награжденному Николаем эпитетом «гнусная каналья», – всем этим ЦАРЬ ОТПЛАТИЛ не столько за Пушкина, сколько, прежде всего, ЗА СЕБЯ САМОГО.

Дневник Долли поможет завершить и затянувшийся спор пушкинистов о прототипе «Клеопатры Невы». Большинство считают, что им была Аграфена Закревская. А вот в конце XIX века Богуславский (автор воспоминаний о Николае I 11) заявил: «покойный Пушкин Клеопатрою Невы» называл гр. Е.М. Завадовскую. В.В. Вересаев – особенно рьяный противник этой версии – возразил: «…об исключительной красоте ее (Завадовской) не устают твердить воспоминания и письма этой эпохи. Однако среди всех этих упоминаний мы не встречаем нигде ни одного указания даже просто на очень обычную неверность мужу, а тем более на такую любовную разнузданность, которая давала бы возможность назвать ее Клеопатрой» (курсив – С.Б.)12.

Ан нет, встречаем! Притом не одно, а несколько во все том же держащимся под спудом дневнике Фикельмон. Приведу лишь три из них:
12.1.1830: «Мадам Завадовская чрезмерно поглощена присутствием Императора, и это на многих производит тягостное впечатление».
8.9.1830: «В высшем светском обществе бросается в глаза любовь графини Завадовской и генерала Апраксина. Бросается в глаза, ибо эти два существа, всецело поглощенные друг другом, представляют такой фраппирующий контраст с напускной благопристойностью петербургских дам, что это не может не быть мгновенно замечено всеми».
17.1.1831: «Красивая и блестящая Завадовская совсем исчезла из светского общества; из-за болезни, как толкуют, или из-за сердечных мук, а, может, из-за неприятностей в семье, но вот уже три месяца она не показывается – заперлась дома. <…>Но эта бедняжка не пользуется репутацией святой. Хочется верить, что все сплетни о ней не что иное, как злословие» (подч. – С.Б.).

Елена Завадовская
Гр. Елена Завадовская. Худ. Альфред Чалон, 1838


Таков приговор Долли одной из «самых восхитительных» петербургских красавиц после пристального наблюдения за ее адюльтерами – продолжительным, фраппирующим общество с генерал-майором от кавалерии Степаном Федоровичем Апраксиным и с императором Николаем І (чему, вероятно, ее супруг и обязан назначением в 1833 обер-прокурором Сената).

Дневниковые записи кн. Лихтенштейна говорят о том же – в глазах тогдашнего общества графиня Завадовская отнюдь не выглядела святошей13.

Это и многое другое – отголосок в творчестве Пушкина этого романа со всеми его последствиями, в том числе и вероятной беременностью – позволили мне выдвинуть версию, что именно она, а не Долли, и была героиней «жаркой истории» Пушкина14. Из всех кандидаток на эту роль прекрасная Елена более всего соответствовала перечисленным Нащокиным качествам: графиня, блестящая придворная дама, подруга императрицы (последнее подтверждают записи Долли). Полагаю, именно она прототип Графини в обойденном вниманием исследователей наброске драматического произведения из французской жизни, условно озаглавленном «Через неделю буду в Париже» и так же условно датированном 1834–1835 г.г.15

Герой повествования Дорвиль застает свою возлюбленную в слезах. Полагая, что их причина – ее интересное положение, успокаивает: « никто ничего не подозревает; все думают, что у вас водяная. <…> для виду останетесь еще недель шесть в своей комнате, потом опять явитесь в свет и все вам обрадуются». Графиня сообщает ему пренеприятнейшее известие: завтра неожиданно возвращается из армии муж. Оба ищут спасительный выход. Наконец Графиню озаряет прекрасная мысль. «Что такое?» – спрашивает Дорвиль. – Я умру со стыда, но нет иного способа. – Что ж такое? – После узнаете». На этом месте текст обрывается.

И мы так никогда и не узнаем, какой выход из пиковой ситуации придумала литературная графиня. Но как выкрутился ее прототип, объясняет запись Долли от 21.1.1833: «долгий траур и очень продолжительная болезнь». Траур в самом деле был долгим: 12.1.1831 умирает 19-летний брат Е.М. Завадовский Евгений Влодек. 24.6.1831 скончалась Tante Елизавета Павловна Завадовская (8.2.1763–24.6.1831) – супруга мужнего дяди генерал-майора Якова Васильевича Завадовского (ум. в 1794), наместника Новгород-Северского наместничества.

А болезни? – Вероятно, та самая беременность. А может, освобождение от нее и последовавшие осложнения. Во всяком случае, у супругов был только один ребенок – сын Петр [у Л.А. Черейского ошибочно назван Павлом (1828–20.12.1842)], похоронен в Александро-Невской лавре, Федоровская церковь, где позднее будут погребены его мать и отец16. После долго отсутствия в обществе свой первый выезд (на бал в Департамент уделов) гр. Завадовская совершает 19 января 1833. «Побледнела, потускнела, и это не красит ее. Но все-таки была очень хороша в своем черном платье», – записывает Долли в дневнике 21.1.1833.

Примечания и комментарии


1 Clary-Aldringen, Alfons. Geschichten eines alten Oesterreichers. – Frankfurt/M., Berlin,Wien: Ullstein,1977.

2 Е.М. Хмелевская. Из дневника графини Д.Ф. Фикельмон (новый документ о дуэли и смерти Пушкина). Пушкин. Исследования и материалы, І, Пушкинский Дом, М.-Л., 1956, стр. 343-356}.

3 Флоровский А.В. Пушкин на страницах дневника гр. Д.Ф. Фикельмон, «Slavia», 1959, rocn. XXVIII, ses. 4; Флоровский А.В. Дневник гр. Д.Ф. Фикельмон. Из материалов по истории русского общества тридцатых годов XIX века. “Wiener slawistisches Jahrbuch”, Bd. 7, Graz–Koeln, 1959.

4 Измайлов Н.В. «Пушкин в -4дневнике Д.Ф. Фикельмон». Временник Пушкинской комиссии.1962. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1963, с. 29–37.

5 Раевский Н. Портреты заговорили. Алма-Ата, из-во «Жазушы»,1974.

6 М.И. Гиллельсон. Пушкин в итальянском издании дневника Д.Ф. Фикельмон. Временник Пушкинской комиссии, 1967-1968 / АН СССР. ОЛЯ. – Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1970, с. 14–32; С.А. Рейсер. Пушкин в салоне Фикельмон (1829–1837). Временник пушкинской комиссии. 1977. АН СССР. Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1980 (вып. 15), с. 36–43

7 Впервые была изложена в моей книге «Она друг Пушкина была». Из-во «Христо Ботев», София, 1988; та же переиздана в 2-х томах из-вом «Терра – Книжный клуб», Москва, 2000.

8 П.Е. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. Москва. «Книга», 1987, стр. id=429.html

9 П.Е. Щеголев. Там же, стр. -7id=429.html. Следует заметить, что по сведениям из «Истории родов русского дворянства П.Н. Петрова (СБб., 1886) воспитателем вел. князей Николая и Константина (не Михаила) Павловичей был не генерал-лейтенант П.И. Арсеньев, а сенатор, тайн. советник Александр Александрович Арсеньев (1756–17.11.1844).

10 Мне удалось установить дату ее вступления в брак – 13.1.1832.

11 Опубликованы в «Русской старине», 1898, № 7.

12 Вересаев, В. Княгиня Нина. О Нине Воронской. Любовный быт пушкинской эпохи. т. II, с. 141. Из-во «Васанта», М., 1994.

13 Выдержки из дневника Лихтенштейна см. в книге «Она друг Пушкина была» (Там же, глава «Пушкинский след в Лихтенштейне», с. 437–485)

14 Подробнее об этом см. «Она друг Пушкина была» (глава «Героиня «жаркой истории Пушкина». Там же, с. 378–391)

15 Пушкин А. С. Полное собр-13ание сочинений: В 16 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 7. Драматические произведения. – 1948, с. 251–253.

16 Петербургский Некрополь, т. І, с. 171; Издание вел. кн. Николая Михайловича. СПб, 1912–1913



 
--1- | 2 | 3