Пушкин в творчестве Светланы Мрочковской-Балашовой
1 | -2- | 3 | 4
 

Пушкин-журналист



НЕ ГНУТЬ НИ СОВЕСТИ,
НИ ПОМЫСЛОВ,
НИ ШЕИ

Никита Васильевич Вайнонен


Современник
«Современник» с дарственной надписью Пушкина Г. И. Небольсину (1836 г.).
В 1836 году, в апреле, июле, октябре и ноябре, вышли в свет первые четыре тома "Современника", которые составлял, редактировал, финансировал и благословлял появиться на свет основатель и издатель журнала Александр Сергеевич Пушкин. В прошлом, 2006 году, "Современнику» исполнилось 170 лет. Вполне понятно, что поэт Пушкин известен и любим неизмеримо больше, чем Пушкин-журналист. Между тем его имя, его наследие занимают в истории российской печати одно из первых мест.


Поэт на поприще журналистики

«Появление его сильно способствует освещению
темной дороги нашей новым направляющим светом.
В этом-то смысле Пушкин есть пророчество и
указание».

Ф.М.Достоевский, из речи на пушкинских
торжествах в Москве 8 июня 1880 года

VI глава «Евгения Онегина», законченная Пушкиным к декабрю 1826 года, в первоначальном варианте, как известно, содержала прямое упоминание о казни декабристов. Это знаменитая XXXVIII строфа, опущенная самим автором и известная лишь по сохранившейся копии. Размышляя, как могла бы сложиться судьба Ленского, если бы он не был убит на дуэли, Пушкин сулит ему как один из возможных «грозный путь», в конце которого «поклонник Канта и поэт» мог быть «повешен, как Рылеев». Куда меньше внимания обращают на два других стиха из этой строфы, предрекающие Ленскому карьеру… газетчика!

Увы, он мог бессмертной славой
газет наполнить нумера…
Хотя как раз с них, с «газетных нумеров», и начинается дорога на эшафот: непосредственно вслед за этим стихом следуют строки:

Уча людей, мороча братий,
При громе плесков иль проклятий
Он совершить мог грозный путь…
У Пушкина трудно найти случайное слово, поставленное в строку, просто чтобы занять пустоту. Он мог бы сказать: «…бессмертной славой наполнить толстые тома» или что-нибудь в этом роде. Нет, помянул именно газету. Почему? Вашего покорного слугу угораздило отдать журналистике с лишком полвека. Тем более трудно было удержаться, чтобы над этим не поразмышлять. Ничего нового я открыть не надеялся и не намеревался. Просто попробовал взглянуть на знакомый, казалось бы, предмет, именуемый жизнью и творчеством Пушкина, под новым для себя углом зрения. В результате то, что раньше звучало, как трюизм, наполнилось каким-то новым, иногда неожиданным, а в иных местах, смею сказать, прямо-таки злободневным содержанием: АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН БЫЛ ГЕНИАЛЬНЫМ ЖУРНАЛИСТОМ!

Возможно, это утверждение покажется читателям несколько… неловким. А кто-то сочтет его едва ли не унижающим славное имя поэта. И то сказать, всерьез прикладывать мерку гениальности к представителям второй древнейшей как-то не принято. Можно, конечно, сказать «гениальный сапожник», «гениальный зубной врач». В таком ряду возможен и «гениальный журналист». Но это все же совсем иной ряд, на несколько ярусов ниже, чем тот, где сияет слава гениальных художников слова. Так принято думать. Наверное, это правильно. И тем не менее попробую убедить читателя, что Пушкин-журналист конгениален Пушкину-поэту. Он ведь сам, как вы помните, устами Моцарта, беседующего с Сальери о Бомарше, произносил это слово без священного трепета, запросто, за рюмкой вина, всего лишь с сознанием собственного достоинства: «…он ведь гений, как ты да я!..».

Но сначала надо ответить на вопрос, кажущийся простым только с первого взгляда: да был ли вообще Пушкин журналистом? Журналистом в том именно смысле слова, который начал складываться как раз в его эпоху (и при его участии!) и в основных чертах сохранился до сих пор? Осмелюсь дать ныне столь нелестному в глазах обывателя наименованию поденщиков пера свое определение: журналист как разновидность литератора это такой человек, который публично рассказывает современникам о современности, мысля при этом, в отличие от писателя, не образами, а фактами, и преследуя цели по преимуществу не художественные, а общественные. Так был ли Пушкин таким человеком? На этот счет еще в XIX веке сложилось два противоположных мнения.

Петр Андреевич Вяземский, один из ближайших друзей поэта, спустя десять лет после его смерти высказался весьма категорично: «Пушкин и сам одно время, очень непродолжительное, был журналистом. Он на веку своем написал несколько острых и бойких журнальных статей; но журнальное дело не было его делом»[1]. Странно слышать, как этот голос друга неожиданно сливается с голосом заклятых врагов. «Северная пчела» Булгарина и Греча, испортившая поэту немало крови несправедливой и злобной критикой, публичными доносами, после выхода первого тома пушкинского «Современника» лицемерно сожалела: «Поэт променял золотую лиру свою на скрипучее неумолкающее труженическое перо журналиста» [2]. И для Вяземского, и для Булгарина не подлежит сомнению, что, занимаясь журналистикой, поэт роняет себя.

Иного, чем Вяземский, мнения придерживался другой близкий друг Пушкина Сергей Александрович Соболевский. С его слов первый наш пушкинист П. Бартенев в 1860-х годах записал: «Мысль о большом повременном издании, которое касалось бы по возможности всех главнейших сторон русской жизни, желание непосредственно служить отечеству пером своим, занимали Пушкина почти непрерывно в последние десять лет его кратковременного поприща… Обстоятельства мешали ему, и только в 1836 году он успел выхлопотать себе право на издание «Современника», но уже в размерах весьма ограниченных и тесных»[3].

Как трагично звучит здесь это – «успел»! До начала дуэльной истории оставались считанные месяцы.

В одном лишь неточен Соболевский (или Бартенев?): «желание непосредственно служить отечеству пером своим» занимало Пушкина отнюдь не только в последние десять лет его жизни. Первый пример приверженности к этому поприщу подали ему лицейские наставники, те самые, коими «чистая лампада возжена». Василий Федорович Малиновский еще до того, как стал директором Лицея, издавал журнал «Осенние вечера», где развивал идеи Сперанского. Александр Петрович Куницын, страстный проповедник просвещенной государственности, взаимной ответственности власти и граждан, через два года после окончания Пушкиным Лицея затеял журнал «Россиянин XIX века». С этой целью предполагалось создать общество близких по духу людей, по современным понятиям что-то вроде авторского актива или общественной редколлегии. В сохранившемся списке значится имя Пушкина. Вместе с Куницыным инициатором этого издания (увы, не состоявшегося) был Николай Иванович Тургенев, человек, по свидетельству многих пушкинистов, оказавший на молодого поэта едва ли не самое сильное влияние. «Тургенев надеялся, – пишет современный исследователь В. Кунин, – что наряду с политическим, экономическим, юридическим осмыслением пагубности крепостного рабства в журнале будет и осмысление художественное»[4]. Сам Тургенев в письме к Вяземскому пишет о предполагаемой роли поэта в журнале: «Если бы слабый луч не таился еще в сердце моем, то я давно бы не смотрел на этот снег и на эту нравственную стужу, которую надо бы описать не Хераскову, а вам или Пушкину»[5].

Херасков упомянут здесь не случайно. Самое известное его произведение, эпическая поэма «Россияда», написанная еще в 1779 году в господствовавшем тогда стиле классицизма, проникнута возвышенной героико-патриотической интонацией, отнюдь не подходившей для описания тех сторон российской действительности, которые намерен был правдиво показать на страницах журнала его издатель. Сама же поэма и ее автор, хотя и скончавшийся за 12 лет до того, как Тургенев писал это письмо, тогда оставались еще в кругу активно читаемых и официально почитаемых. По мысли Тургенева, Пушкину (или Вяземскому) отводилось в журнале то место, которое и поныне, увы, остается вакантным в российской периодической печати: место честного свидетеля современной реальности, который рассказывал и показывал бы согражданам всю правду о нынешней жизни их отечества. Стоит заметить, что вопрос о том, в какой форме велась бы такая летопись текущей действительности – в поэтической, публицистической, очерковой или иной другой, – представлялся инициаторам журнала, судя по всему, второстепенным. Их главная, заветная цель состояла в том, чтобы публично описать «этот снег и эту нравственную стужу». «Чистая» литература и «чистая» журналистика еще не разделились достаточно четко, пребывали в изначальном плодоносном синкретизме, утраченном лишь во второй половине столетия (к великому сожалению, едва ли не безвозвратно). В первой его трети «служенье муз» и «служение отечеству пером своим» еще дружат достаточно тесно и уж во всяком случае не враждуют столь открыто и непримиримо, как в эпоху глобальной экспансии печатного станка. Тот же В. Кунин, к примеру, считает пушкинскую «Деревню» «художественным исследованием крепостничества» и полагает, что в этом стихотворении автор соединил «учение Н.И. Тургенева с опытами жизни»[5].

Но наилучшее представление о том, каким могло бы быть участие Пушкина-журналиста в «Россиянине XIX века», дает написанный через много лет его собственный очерк «Путешествие из Москвы в Петербург», предназначавшийся для «Современника», но не пропущенный цензурой. Приведу отрывок, описывающий «реформы» некоего помещика, который был знаком автору «лет 15 тому назад», то есть как раз тогда, когда Тургенев и Куницын задумывали свой журнал: «Сделавшись помещиком двух тысяч душ, он нашел своих крестьян, как говорится, избалованными слабым и беспечным своим предшественником. Первым старанием его было общее и совершенное разорение. Он немедленно приступил к совершению своего предположения и в три года привел крестьян в жестокое положение. Крестьянин не имел никакой собственности, он пахал барскою сохою, запряженной барскою клячею, скот его был весь продан, он садился за спартанскую трапезу на барском дворе, дома не имел он ни щей, ни хлеба. Одежда, обувь выдавались ему от господина…» Не правда ли, всё это весьма напоминает что-то очень знакомое нам по российской истории XX века? Впечатление усиливается, когда читаешь дальше: «Мучитель имел виды филантропические. Приучив своих крестьян к нужде, терпению и труду, он думал постепенно их обогатить, возвратить им собственность, даровать им права!»[7].

Автор сожалеет, что тогда, 15 лет назад, «молодой мой образ мыслей и пылкость тогдашних чувствований отвратили меня от него и помешали мне изучить один из самых замечательных характеров, которые удалось мне встретить». Пушкин, как известно, в своем «Путешествии из Москвы в Петербург», полемизируя с радищевским «Путешествием из Петербурга в Москву», характеризует оппонента отнюдь не лестно. Отдавая дань «замечательным» и «правдоподобным» описаниям, он в то же время находит у того «желчью напитанное перо», «горькие полуистины», «модное краснословие», «мысли ложные и пошлые» и т.п. Не хотелось бы здесь вдаваться в рассуждения, насколько Пушкин искренен в своих резких оценках Радищева и не являлись ли они лишь маскировкой, чтобы хоть так, под видом критики, вернуть читающей публике незаслуженно забытое имя, само упоминание которого запрещено властями. Скажу только, что такая трактовка пушкинских очерков, призванная обелить их автора в глазах читателя, приученного видеть в Радищеве непогрешимый авторитет, на мой взгляд, далека от истины.

Бесспорно одно: взгляд Пушкина на русского крестьянина и помещика существенно отличается от радищевского. Он, этот взгляд, отнюдь не черно-белый. А оценки бунтарства и вовсе полярны. Пушкин отрицает и осуждает его столь же искренне и горячо, как Радищев бунтарству сочувствует. Автор обратного «Путешествия» пытается понять помещика-прожектера, называя его одним из самых замечательных характеров, какие довелось ему встретить; сожалеет о его несчастной судьбе, которая «не позволила ему исполнить его намерение. Он был убит своими крестьянами во время пожара»[8]. Это – не чудовище. Это – человек идеи! Весьма типичная для России фигура пастыря-благодетеля неразумного стада, который убежден, что осчастливить народ можно только путем насилия над ним. Нам остается лишь пожалеть, что пылкость юношеских воззрений в свое время не позволила поэту запечатлеть этот характер теми же нетленными красками, какими написаны Онегин и Дубровский, Петр и Годунов. И крестьянин у Пушкина – отнюдь не забитый страдалец, способный только терпеть, а когда терпение кончается, – убивать, поджигать и грабить: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны… В России нет человека, который бы не имел своего СОБСТВЕННОГО жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет СВОЮ избу (Здесь и далее все смысловые выделения в цитатах принадлежат Пушкину. - Н.В.). Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности» [9].

Есть в обратном «Путешествии» и некоторая идеализация положения крестьянина (судьба его якобы «улучшается… по мере распространения просвещения» и т.п.), но даже она, эта идеализация, порождена отнюдь не конформизмом, а заветным упованием автора: «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества…»[10].

Замечу кстати, что противником общественных потрясений, бунтарства был и Николай Иванович Тургенев, так что, приняв во внимание его решающую роль в формировании умонастроений юного Пушкина, вряд ли можно говорить о какой-то принципиальной перемене этих умонастроений после декабря 1825 года. Автор «Вольности» и «Деревни» не был и не мог быть революционером точно так же, как не был и не мог им быть автор «Андрея Шенье», стихотворения «Клеветникам России» и «Путешествия из Москвы в Петербург». Не мог, ибо как бы ни менялись в гениальном уме оценки событий и оттенки воззрений, неизменным оставалось глубинное, коренное свойство бесконечно доброй и мудрой души – отвращение к насилию, несовместимость гения и злодейства. Однако неприятие «насильственных потрясений политических» вовсе не означало для Пушкина отсутствия всякого интереса к политике. Поверхностный читатель может без труда выстроить из его стихов достаточно стройный логический ряд (самым убедительным в нем будет стихотворение «Из Пиндемонти»), как будто бы доказывающий непреходящее, осознанное, принципиальное отчуждение поэта от всяческой, тем более политической, суеты. Кажется, если в нее и приходилось окунаться, то лишь по необходимости, претерпевая неудобства и страдания от неизбежного зла жизни. Так – в стихах. В реальности же это и так, и не так. Принимая самое близкое участие в «Литературной газете» Дельвига, Пушкин вместе с издателем чувствовал себя весьма стесненным тем обстоятельством, что задуманная в качестве, как теперь бы сказали, обшественно-политической, газета была лишена права печатать политические известия.

Во всей России был только один «орган», монопольно владевший этим правом с Высочайшего соизволения – «Северная пчела» Булгарина и Греча. Демонстративное слащавое верноподданничество этой газеты иногда раздражало даже самого Николая I. Не брезгливость ли, не обида ли, что дело, столь необходимое отечеству, отдано на откуп бездарным интриганам и подхалимам, стали для Пушкина последней каплей, переполнившей чашу давно зревшего желания – обрести возможность выступать публично с собственным печатным словом? Желание это, судя по всему, где-то на рубеже 20-х – 30-х годов стало выливаться в более или менее реальные формы. Намерение затеять издание, которое могло бы, пусть в официально дозволенных рамках, всерьез говорить с русским читателем о русской жизни, явственно проступает в некоторых письмах Пушкина той поры и уже совершенно прямо заявлено в письме Вяземскому от 2 мая 1830 года: «Приезжай, мой милый, да влюбись в мою жену, а мы поговорим об газете иль альманахе. Дельвиг в самом деле ленив, однако ж его «Газета» хороша, ты много оживил ее. Поддерживай ее, покамест нет у нас другой. Стыдно будет уступить поле Булгарину. Дело в том, что чисто литературной газеты у нас быть не может, должно принять в союзники или Моду или Политику. Соперничать с Раичем и Шаликовым как-то совестно (Раич – издатель модных альманахов, Шаликов – «Дамского журнала» – Н.В.). Но неужто Булгарину отдали монополию политических новостей? <…> Да и неприлично правительству заключать союз – с кем? с Булгариным и Гречем. Пожалуйста, поговори об этом, но втайне (у Вяземского были связи с «молодыми министрами» – Н.В.) : если Булгарин будет это подозревать, то он, по своему обыкновению, пустится в доносы и клевету - и с ним не справишься»[11].

Обратим внимание на просьбу поддержать «Литературную газету» Дельвига, «покамест нет у нас другой». В привычном рискованно-шутливом тоне (не влюбиться в Наталию Николаевну было трудно) Пушкин предлагает Вяземскому поговорить «об газете иль альманахе». По всему видно, что это уже не первый их разговор, что идея о собственном издании давно витает в воздухе. Булгарин, надо полагать, не только подозревал, но точно знал об этих намерениях от своих шпионов, которые у него были повсюду. Издатель «Северной пчелы» смертельно боялся конкурента и не брезговал в борьбе с ним никакими средствами. Предвидя, что он «пустится в доносы и клевету», Пушкин, очевидно, имел в виду недавнее происшествие. «Северная пчела» опубликовала 11 марта 1830 года пасквильный «Анекдот» о Пушкине, написанный фельетонными штампами той поры. У поэта-де «сердце холодное, как устрица», «голова – род побрякушки» и т.п. Пушкин ответил памфлетом «О записках Видока», опубликованным в 20-м номере «Литературной газеты» 6 апреля 1830. Ныне этот памфлет изучается на факультетах журналистики как хрестоматийный образец злободневной газетной сатиры. Под именем парижского полицейского сыщика выведен тип, встречающийся и поныне, в том числе в редакциях, а каких-нибудь 15 лет назад еще распространенный в России (точнее, в СССР) повсюду: «Представьте себе человека <...>, живущего ежедневными донесениями, женатого на одной из тех несчастных, за которыми по своему званию обязан он иметь присмотр <...>, и потом вообразите себе, если можете, что должны быть нравственные сочинения такого человека. Видок в своих записках именует себя патриотом, коренным французом(un bon francais), как будто Видок может иметь какое-нибудь отечество!» И этот человек, пишет Пушкин, «…приходит в бешенство, читая неблагосклонный отзыв журналистов о его слоге (слог г-на Видока!). Он при сем случае пишет на своих врагов доносы, обвиняет их в безнравственности и вольнодумстве и толкует (не в шутку) о благородстве чувств и независимости мнений».

«Патриотическое» доносительство под маской радения о нравственности, общественном порядке и даже… свободе мнений! Не правда ли, очень знакомо? Неужто и впрямь суждено России развитие по гегелево-марксовой диалектической спирали, где на каждом новом витке до боли схожие ситуации повторяются в виде ремейков, фарсов и трагедий?!.. Булгарин усилил нападки, напечатав 7 августа мелкий, грязный пасквиль о происхождении Пушкина от негритенка, купленного за бутылку рома. А вскоре не постеснялся, так сказать, делом подтвердить данную ему его противником убийственную характеристику официального доносителя. Именно Булгарин указал пальцем кому следует, что «Литературная газета» поместила стихотворение французского поэта де ла Виня на памятник жертвам подавления парижской революции 1830 года. Доноситель при этом оказался святее Папы, то бишь цензуры, пропустившей четверостишие в печать. Антон Антонович Дельвиг был вызван к Бенкендорфу и отстранен от издания газеты, после чего она закрылась.

Другой представитель славного рода Дельвигов, Андрей Иванович, выдающийся русский инженер-строитель, был свидетелем этих событий. В своих мемуарах он писал: «В ноябре (1830 года – Н.В.) Бенкендорф снова потребовал к себе Дельвига, который введен был к нему в кабинет в присутствии жандармов. Бенкендорф самым грубым образом обратился к Дельвигу с вопросом: «Что, ты опять печатаешь недозволенное?»…Последний отвечал, что о сделанном распоряжении не печатать ничего относящегося до последней французской революции он не знал и что в напечатанном четверостишии… нет ничего недозволенного для печати. Бенкендорф объяснил, что он газеты, издаваемой Дельвигом, не читает… Когда Дельвиг возразил, <...> что он между знакомыми своими не находит никого, кто бы мог решиться на ложные доносы, Бенкендорф сказал, что доносит Булгарин…»[12].

В младенческую пору доносительства сексоту даже не обязательно было быть секретным. Козни врагов, пожалуй, только распаляли Пушкина. Около 21—22 июля 1831 года он пишет Бенкендорфу, тому самому, который так грубо обошелся с его близким другом (но что делать?..): «Если Государю Императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностью и усердием исполнять волю Его Величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует), и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал. Но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостью взялся бы я за редакцию Политического и Литературного Журнала.<…> Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных…»[13].

И все-таки не смог Пушкин себя преодолеть. Письмо осталось неотправленным. Известен только черновик. Пушкинисты очень скупо комментируют этот документ. Он для них явно неудобен. Во все стороны торчат из него острые вопросы, честно ответить на которые для многих авторов значило бы отречься от привычной, хрестоматийной трактовки облика поэта. Подумать только! Несгибаемый противник самодержавия предлагает, почти навязывает самодержцу свои услуги, обещает покорствовать его воле, привлечь под его державное крыло лучшие интеллектуальные силы нации, да еще говорит, что сделает всё это «с радостью»! Легче всего, конечно, пойти испытанным путем отмывания пятен с сюртука, в котором Пушкин изображен на знаменитом портрете П. Соколова, писаном как раз в том самом 1830 году, когда он признается Вяземскому, что стыдно «уступить поле Булгарину». Мол, все эти реверансы и приседания перед государем императором – не более чем вынужденная тактика и т.п. Ты, царь-батюшка, только дай мне в руки журнал, а тогда поглядим!.. Что ж, амплуа мистификатора и в самом деле, как известно, не было чуждо поэту. Но тут перед нами явно не тот случай, когда можно разыгрывать шута. Да и не нуждается Александр Сергеевич в вашей заботливой защите, господа-товарищи! Нет нигде явных свидетельств, каких душевных борений стоило Пушкину написать то, что мы только что прочитали. Но сдержанный лаконичный стиль письма при такой ёмкости содержания говорит о выношенности каждого слова. Не знаю, как вам, а мне за строчками этого черновика слышится шепот мучительных ночных разговоров с собственной совестью, трагически противоречивых поисков выхода из тупика. И каждое предложение автора царю являет собою обдуманное, ответственное обязательство. Пушкин самым серьезным образом берет на себя управление общим мнением, несомненно уповая на какие-то разумные компромиссы и с волей императора, и с умонастроениями интеллектуальной элиты. Да здравствует разум! Пушкин не устает надеяться, вопреки даже собственному горькому опыту, на РАЗУМНОСТЬ властей и друзей!

Письмо осталось в черновике. Трезвый голос в который раз взял верх над надеждой. Но окончательно потухнуть она может только вместе с жизнью. После закрытия «Литературной газеты» одна за другой предпринимаются попытки начать новое издание. В 1832 году затевается газета «Дневник». Выпускается пробный номер. Пушкин ликует: власти, кажется, поддались на уговоры! В июле он пишет Погодину: «Знаете ли Вы, что государь разрешил мне политическую газету? Дело важное, ибо монополия Греча и Булгарина пала». И еще раз о том же в другом письме Погодину (первая половина сентября 1832): «Я хотел уничтожить монополию, и успел (то есть преуспел – Н.В.)»[14].

Разрешение, однако, обставлено такими условиями (никакой политики, только «чистая» литература!), что Пушкин отказывается. 1835 году он вместе с Одоевским повторяет попытку, задумывая журнал «Современный летописец политики, наук и литературы». Название говорит само за себя: поэт не перестает думать об издании, которое способно было бы охватить все стороны русской жизни, стать властителем дум современников. Несколько иной вариант этого плана изложен в черновике письма Бенкендорфу (апрель – май 1835): «В 1832 году Его Величество соизволил разрешить мне быть издателем политической и литературной газеты…Я хотел бы быть издателем газеты, во всем сходной с «Северной пчелой»; что же касается статей чисто литературных.., то я хотел бы издавать их особо (по тому каждые три месяца, по образцу английских Reviews)» [15]. Мотивировка на этот раз не такая, как за четыре года до этого: Пушкин уверяет адресата, что заняться издательским делом вынужден исключительно по материальным соображениям. «Ремесло это не мое», – пишет он, – но обстоятельства заставляют прибегнуть к средству заработка, которое «неприятно мне во многих отношениях». Поэт и в самом деле остро нуждается в деньгах. В чистовом варианте письма он делает на этом еще более сильный акцент и называет политическую и литературную газету «предприятием чисто торговым», вызывающим у него «отвращение» и приемлемым для него «лишь при последней крайности». Думается, на этот раз Пушкин и в самом деле лукавит. Но не лжет! Он действительно в долгах, как в шелках, ему и впрямь отвратительна коммерция. Текст, однако, составлен так, что можно понять, будто само журналистское поприще, сама газета как средство обращения к публике для него всего лишь вынужденный способ выбраться из денежных затруднений. На эту удочку, как мы ниже увидим, попались не только власти предержащие, но и друзья поэта. О степени его лукавства можно судить по двум обстоятельствам.

Первое. Сравните черновики писем Бенкендорфу 1831 и 1835 года. В первом случае – ни слова о коммерции, бедственном материальном положении семьи, хотя оно и тогда было не блестящим. Речь идет исключительно о пользе газеты для отечества. Во втором – наоборот: «отвращение» к журналистике и упование на монаршую милость к бедствующему верноподданному. Могла ли такая метаморфоза произойти в душе поэта, в его заветных мечтах и намерениях? Убежден, что нет. Зато удалось усыпить беспокойство властей, польстить великодушию государя. Второе обстоятельство еще убедительнее. В августе или начале сентября 1835 года Плетнев советовал Пушкину поправить свои денежные дела, продолжив писать новые главы «Евгения Онегина», благо герой «жив и не женат». Читательский успех, а стало быть и доход были бы гарантированы. Пушкин совета не принял, ответив шутливым стихотворением. Но если бы он и впрямь, как о том сказано в письме Бенкендорфу, предпочел «предаться занятиям более важным и более отвечающим моему вкусу», нежели журналистика, почему же всё-таки решил зарабатывать «ненавистным» издательским делом, а не усиленным литературным трудом? Ведь охотников до его произведений среди газет и журналов было предостаточно!

Увы, приспособительная тактика всегда чревата потерями. Разделив свой замысел напополам – отдельно политическая газета наподобие «Северной пчелы», отдельно литературное ревю с довольно редкой периодичностью, – Пушкин в результате добивается соизволения выпускать только второе. И то не сразу. Волокита тянется до 1836 года: 20 января наконец получено окончательное разрешение издавать «Современник». Но не как полноценный общественно-политический журнал, а всего лишь как литературный альманах, не имеющий права печатать ничего, кроме прозы, стихов и литературной критики. На это раз приходится согласиться. Однако даже в таком максимально обезоруженном виде издание, руководимое Пушкиным, остается опасным для издателей «Северной пчелы». Они предпринимают последнюю отчаянную попытку воспрепятствовать конкуренту, предложив ему через Смирдина 15000 рублей отступного, лишь бы он отказался от своего предприятия (кстати, чем не еще один случай поправить расстройство финансов отказом от «неприятного» поприща?). Пушкин, разумеется, не соглашается. 11 апреля 1836 года первый номер «Современника» выходит в свет.

Примечания и комментарии


[1] А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. В 2-х томах. Том 1, стр. 149-151. Изд-во "Художественная литература". Москва. 1974.

[2] Последний год жизни Пушкина. Переписка, воспоминания, дневники. Москва. Стр. 11. Изд-во "Правда". 1988.

[3] Там же. Стр. 10.

[4] А.С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах. Том X, стр. 165. Изд-во АН СССР. Москва. 1962-1966.

[5] Жизнь Пушкина, рассказанная им самим и его современниками. Переписка, воспоминания, дневники. В двух томах. Том 1, стр. 249. Москва. Изд-во "Правда". 1987.

[6] Там же.

[7] Жизнь Пушкина. Том 1, стр. 252.

[8] А.С. Пушкин. Том VII. Стр. 305.

[9] Там же.

[10] Там же

[11] Там же. Том VII, стр. 291.

[12] Там же.

[13] Там же. Том VII, стр. 700.

[14] Временник Пушкинской комиссии. Выпуск 20. Стр. 36-47. Ленинград. Изд-во "Наука". 1986.

[15] А.С. Пушкин. Том X, стр. 285.



 
1 | -2- | 3 | 4